Двери кареты раскрыли, какой-то человек помог клиру спуститься на землю, не запутавшись в этих длинных золотых одеяниях. Почувствовать под ногами этот мягкий синий ковёр… Ерин прекрасно знал, что на него смотрят сейчас все, впрочем, его это уже давно не смущало. На других клиров тоже всегда все смотрели. Никто уже не обращал на это внимание. Так и должно было быть. Ерин шёл по этому, постеленному специально для него, ковру и всё же постоянно возвращался мыслями к тому, что он-то, достоин всех этих почестей точно не был. Ещё несколько шагов – и на ковре лежат специально выращенные и оборванные для этого бутоны белых роз.
На него смотрели тысячи пар глаз. И в некоторых взглядах он видел восхищение им. В первых рядах стояла и, небезызвестная ему, Алесия Хайнтс. Побледневшая. Сильно осунувшаяся. Измождённая. Её голубые глаза смотрели так устало… Ей следовало отдохнуть и подлечиться. Интересно, чем была больна эта девушка? Ерин одёрнул себя – уж сейчас то ему точно следовало думать совсем не об этом. Алесия Хайнтс… Клир не слишком любил её. Пусть он уже почти перестал верить в то, чему служил, воспитание, которое он получил, Ерин перечеркнуть не мог. Эта женщина была жертвой страшного порока, и он просто не мог относиться к ней лучше. Но её было жалко. Алесия когда-то была вполне милой и хорошей девушкой. Что же произошло с ней? Возможно, следовало спросить у кого-нибудь, кто знал её. Но Ерин вряд ли станет это делать. Хорошо, если он не забудет к концу службы об этой Алесии…
Где-то неподалёку стояла и принцесса Мария, дочь короля Джона и королевы Рэйны. Тихая темноволосая худенькая девочка. Её было так жаль… Ей следовало жить в дружной и крепкой семье, такой, какой была семья, в которой рос Ерин. Джон не был хорошим королём. И хорошим отцом тоже. Девушке, которую он выбрал на роль второй своей жены, не повезло. Ерину казалось, тот человек не может любить. Мария стояла в своём жёлто-зелёном платьице и, необычно спокойно и даже степенно для своего возраста, наблюдала за процессией. Её карие, как у отца, глаза, только без искры веселья в них, смотрели так грустно, что сердце у Ерина сжималось. «Малютка, которая никогда не плачет» – как-то давно сказал король Джон про неё. Она, действительно, казалось, никогда не плакала. Но была самым грустным ребёнком из всех детей, которых знал молодой священник.
Ерин старался лишний раз не смотреть по сторонам. В конце концов, это было и не принято. Он просто шёл по этому мягкому синему ковру, устланному бутонами белых роз. Праздник королевы роз, святой для вампиров, считался достаточно значимым в Алменской империи. А сегодня этот праздник совпал с праздником Сошествия, который считался самым главным в году. Тяжёлые деревянные двери собора растворились перед Ерином. А он шёл, продолжал идти, ковёр был уже не синий, как на улице, а жёлтый, да и над головой были каменные своды, а не чистое голубое небо. Полы традиционного праздничного одеяния волочились по ковру, а молодой клир думал, что, пожалуй, сегодня он чувствует себя здесь даже лучше, чем много-много лет назад, лучше, чем за много-много лет, которые прошли с той поры, как он увидел Джорджа Блюменстроста.
Что такого он мог совершить за этот год для этого?
Девушка тихо плакала. Впрочем, как плакала – просто слёзы неустанным потоком катились по её щекам, но не было слышно ни всхлипов, ни сдавленных рыданий. У неё не было сил даже подняться с постели. Она чувствовала себя так плохо… За какие грехи ей всё это? Рядом с ней суетились люди. Слуги. И не только. Друзья. Странно – у неё были друзья. Они бегали рядом, тормошили врачей – забавно, её друзей было трое, и каждый из них позвал своего доктора. Только ей это уже не помогало. За что ей было это? Она никого в своей жизни не убила для того, чтобы страдать так. Она никого даже не обманула в своей жизни. Девушка чувствовала себя такой брошенной, одинокой, оставленной всеми…
За ней, впрочем, ухаживали все. Даже этот Леон. Даже эта Анна, которой, впрочем, Георг сказал не слишком переутомляться в виду её беременности. Забавно… Гораций суетился рядом, охал, вздыхал, всплёскивал руками, пытался заставить её попить воды, молока, чая… Зачем он это делал? Разве это было не бессмысленно?
Как ей было тяжело… За что ей всё это? Она повернула голову и посмотрела в зеркало – там отразилась слишком бледная и худая девушка с заплаканным лицом, чтобы быть ей. Ужас… Кем она стала за эти несколько дней? А, может, недель? Волосы её были спутанными и грязными. Под глазами были мешки от недосыпания, а сами глаза были опухшими. Девушке подумалось, что до её болезни она, пожалуй, посмеялась бы над человеком, который выглядел бы так, возможно, даже осудила бы его. А теперь… Теперь она сама не могла спать. Просто не могла. Слёзы текли по её щекам, но зареветь она не могла. Будто какой-то ком засел в груди и не давал ей сделать этого… Это было так больно. Душа её болела, но сделать что-либо для того, чтобы сделалось хоть чуточку лучше, она не могла.
