Ал любил стоять здесь в одиночестве и прислушиваться ко всему… В этом почти всегда светлом помещении было так легко сосредоточиться на своих мыслях, на переживаниях о том, что происходило с ним… Сосредоточиться на том, что было важно, а не на том, что постоянно напоминало о себе… Альфонсу нравилось сидеть тут на подоконнике и просто слушать, что происходило вокруг. Не говорить, не читать, не делать что-либо — просто сидеть с закрытыми глазами и думать. Думать о разном — о том, чего никогда не могло и не должно было случиться, о несправедливости и жестокости судьбы, о прочем… В первый раз именно Алесия привела его сюда, а уже потом он привёл сюда же Марию. Глупое воспоминание. Всего лишь воспоминание. Обычное воспоминание, как сотня других, таких похожих на это. Обычное воспоминание, которое теперь ни за что не сделать реальностью снова. Теперь уже поздно говорить об этом. Ничего больше не будет так, как было раньше.
Как бы этого не хотелось…
Тут — в этой галерее — не нужно было думать обо всей этой политике, о том, сколько тонн зерна было произведено и не будет ли страна голодать в этом году, о том, что нужно будет куда-то уезжать, не нужно было думать о том, какой камзол лучше всего надеть на приём, чтобы выглядеть в соответствии со всеми правилами этикета… Можно было подумать о том, что волновало его куда больше — о Марии, об Алесии, об отце, о Леонарде… О людях, которые были ему дороги, признавал он это или нет. О людях, которым он был дорог, признавали они это или нет. Альфонс сильно скучал по ним всем, сильно переживал за всех них. И как оказалось в случае с Элис — не напрасно. И почему Ал не мог пригласить её в Орандор на недельку-другую для того, чтобы тот человек, убивший её, не нашёл её, не убил, чтобы сейчас Браун мог смотреть на весёлое, живое лицо мисс Хайнтс, которая так помогла ему в первые дни правления? И почему только он не догадался сделать это? Как не догадался не отпускать далеко от себя Марию тогда… Всё же, он идиот, каких поискать ещё следует. А ещё — король! Какой из него был король? Но всё же, почему-то, так не хотелось делить эту, незаконно доставшуюся ему, власть с кем-то ещё — с Теодором, Алесией, Леонардом, Джулией, даже с Марией. Почему-то хотелось властвовать, властвовать единолично, не подчиняясь никому и ни к кому не прислушиваясь, делая только то, что он сам считал нужным… Только вот правление страной подразумевало совсем не это. Совсем не то, о чём он всегда думал.
Галерею ещё называли фальранской. Альфонс и не обратил бы на это внимания, если бы Теодор не сказал ему не так давно о том, что скоро в Орандор приедет для решения неких особо важных политических вопросов император Фальрании. Что представляло из себя это государство? Граф сказал только то, что находилось оно на севере и было богато рудами, драгоценными камнями, углём, а сам король больше ничего и не знал. Альфонс Браун после своей коронации был вынужден заняться своим образованием. Точнее, той его частью, которая касалась мифов, легенд и традиций этого мира и конкретно этого королевство. Было так стыдно осознавать, что среди всех этих напыщенных лордов он один не знает ничего о своём собственном королевстве, которое досталось ему так неожиданно. Ал чувствовал себя чужим. Он и был чужим здесь, как бы ни прискорбно было это признавать. Мария хотя бы была внучкой предыдущего короля и сыном графа Траонта — одного из самых влиятельных и владетельных лордов Орандора, а Альфонс Браун был просто мальчишкой, простолюдином, воцарением которого мало кто был доволен. Что же… Первоначально, он сам не был им доволен. Ал чувствовал себя чужим. Ему было не избавиться от того болезненного ощущения ненужности и ущемлённости, которое теперь преследовало его повсюду. Омеловая или фальранская галерея в орандорском дворце пересекала яблоневый, весь застеклённый, павильон и «входила» в основной корпус дворца. Альфонс как-то измерил расстояния от окон до стены в самой широкой части омеловой галереи, это было ещё до того дня, когда убили старого Генриха… А они тогда ещё с Марией сидели там, и она смеялась над тем происшествием с Алесией в конце бала… Принцесса сидела на подоконнике и по-девчачьи хихикала над ним, над Альфонсом, и он был готов прощать ей этот смех… Он был готов прощать почти такой же смех Алесии, когда та в первое время после коронации приезжала в Орандор и сидела рядом с ним… Теперь же в королевском дворце не было ни Марии, ни Алесии… Да и Леонарду день ото дня становилось только хуже, и ничего нельзя было с этим поделать.
Он остался совсем один…
