— Это плохо? — спрашивает взволнованно Тедд.
Она смотрит в его глаза. Синие… Почему её так волнует этот факт? Потому что в Акорле почти у всех глаза либо янтарные, либо карие, либо чёрные? Потому что синий — цвет неба и моря?
— Это плохо, — подтверждает Земирлонг. — О чём конкретно ты думал?
Парень краснеет. Это тоже смотрится забавно, но… Мери уже почти не кажется, что это так… Её интересует только пламя — разросшееся и почерневшее… Почему так произошло? Она слышала о чём-то таком ранее, но сейчас она ничего не могла вспомнить. Она волновалась… Сильно волновалась. Зрелище, которое предстало перед её глазами, было не из приятных. И оно пугало. Пламя должно было становиться синим, жёлтым, зелёным, красным или оранжевым во время гадания, но она никогда не видела чёрное пламя. Синий означал печаль, жёлтый — болезнь, зелёный — спокойствие, красный — кровь, а оранжевый — радость… Но что же обозначал чёрный? Смерть?
Чёрный с красно-золотыми прожилками… Смерть с привкусом крови и безумия… От осознания этого становилось ещё страшнее… Мери чувствовала, как с каждой секундой ей всё больше хочется выставить Тедда Раймона за дверь и прокричать ему в след, чтобы он никогда не приходил больше к ней с такими глупыми просьбами… С такими страшными просьбами…
— О Избранной… — говорит червовая девятка, и внутри Мери Земирлонг всё холодеет.
Избранная — это была запретная тема в Сестричестве. После того, как мать-настоятельница однажды нагадала что-то об этой девушке, эта тема в Сестричестве никогда не поднималась. Должно быть, было что-то в этом… страшное… Что-то, о чём даже говорить, даже думать было опасно.
— Что же… — хмыкает трефовая дама. — Это ещё хуже.
Тедд Раймон бледнеет и с надеждой смотрит на девушку. С надеждой… Он, должно быть, был глуп, если смотрел на неё с надеждой. Впрочем… Она сама себе противоречила — она же всегда считала его глупым…
Перед девушкой встаёт выбор — продолжить и узнать или не продолжать, прогнать Тедда и спать после этого спокойно. Ей кажется, что оба варианта являются неправильными… Что она должна поступить неким третьим образом. Что же выбрать? Трудно… Как же трудно… Впрочем, разве не нарушила она уже правила, начав гадать об Избранной? Следовало продолжать…
— Загляни в пламя! — требует Мери. — Думай о глазах. Об её глазах. Да смотри внимательно.
Тедд послушно вглядывается в огонь. Долго не отводит взгляда. И Сестра Обета начинает волноваться. По какому-то преданию — смотреть так долго было нельзя. Вроде как, пламя являлось откликом Бездны, если посмотреть прямо в которую — или долго всматриваться в отклик которой — можно сойти с ума. Стать безумцем… Кто знает — может она сейчас толкала ни в чём неповинного человека в ту самую Бездну. Может, она в данный момент калечила ему жизнь…
Раймон, червовая девятка, всё смотрел и смотрел, словно видел там что-то, на что следовало смотреть, на что следовало обратить внимание… Он смотрел, и девушке его глаза казались уже не синими, какими были раньше, а несколько посветлевшими… Почти небесно-голубыми…
— Видел? — спрашивает его Земирлонг, когда любопытство и волнение, наконец, берут верх над ней. — Ты их смог разглядеть?
Парень кивает. Молча. Это кажется на него отчего-то абсолютно непохожим, и Сестра Обета осторожно ударяет его по плечу. Он поворачивается. Нет… Глаза всё те же — синие… От осознания этого почему-то становится несколько спокойнее. Возможно, всё ещё обойдётся. Возможно, она ещё не искалечила его душу… Возможно, Бездна на него ещё не повлияла, и он останется таким же, каким был прежде…
— Ну? — девушка смотрит на него заинтересованно. — Что именно ты видел? Я гадалка, я могу только толковать символы, но ничего не вижу сама.
Тедд сглатывает и снова смотрит на неё своими синими глазищами. С надеждой. С надеждой, что она не даст его в обиду, что всё будет хорошо… Он снова кажется ей маленьким ребёнком… Ребёнком, прибежавшим к маме, чтобы та подула на его разодранную коленку…
Что такого он мог видеть в огне?
— Я видел кровь… — испуганно бормочет парень. — А потом… Потом я видел смеющиеся тёмные глаза…
Он дрожит от ужаса, и Мери чувствует, что его дрожь передаётся и ей самой. Её саму охватывает ничем необъяснимый страх. Это очень плохо. Страх мешает мыслить здраво. А в данной ситуации ей это просто необходимо.
— Боги… — выдыхает Земирлонг, пытаясь взять себя в руки. — Боги…
Её просто трясёт. Как де ей страшно сейчас! Никто, никто не мог представить, насколько уязвимой и беспомощной она чувствовала себя сейчас… Все эти Пророчества, Избранные — она никогда их не любила… Но больше она боялась историй о Танатосе. Историй о властителе, который мог сделать со всеми живущими что угодно. Это было в его силах…
Полностью неуязвимое в плане чувств и привязанностей существо. Чудовище. Человек с самой чёрной душой, которую только можно представить. Который не любил ни мать, ни отца, ни друзей, ни соратников… Полюбивший только раз в жизни и — убивший эту любовь, потому что та ему мешала…
— Что? — голос Раймона дрожит.
