Альфонс никогда не считал себя жадным — отец всегда собственным примером показывал, что нужно уметь уступать, дарить, отдавать, жертвовать. Но сейчас словно воспитание сползало с него, как и все те личностные качества, которые он приобрёл, общаясь с Марией, следя за Розой, пытаясь сладить с Бесси, как и то, что он получил в тех драках, в которых участвовал, в разговорах с учителями, взрослыми — со всеми, кто его всегда окружал на Земле.
Его принципы рушились так же легко, как рушатся карточные домики. Он оставался наедине с тем чудовищем, которым являлся он сам. Раньше Альфонсу казалось, что он ценит человеческую жизнь, а теперь он всё чаще замечал, что готов пожертвовать этой самой жизнью одного человека для достижения того результата, который был нужен, что готов пожертвовать жизнью — да и не одной, — чтобы сохранить то благополучие, которое было и которого было так мало. Власть сдирала с него всё ненужное. Сдирала принципы, чувства, привязанности… Власть коверкала его душу. Меняла его полностью. Заставляла чувствовать себя полностью и всегда уязвимым. Заставляла чувствовать себя ответственным за большую часть того, что происходит в королевстве. Заставляла постоянно находиться в напряжении. Ни на секунду не отвлекаться от мыслей, что в безопасности ты теперь никогда не сможешь быть… Мария когда-то обронила фразу, когда они спорили о королевской власти, что с королей корону обычно снимают вместе с головой… А Альфонс видел, как казнили несчастного Генриха…
Корона обрекала его на одиночество, на невозможность управлять своей собственной судьбой и жизнью. Корона отбирала обычные радости, заменяя их радостью обладания. Забирала почти всё и дарила ничтожную малость, в которой Алу в ближайшее время стоит увидеть все блага вселенной. Иначе его жизнь в королевстве Орандор станет просто невыносимой, тяжкой из-за того бремени, которое на него легло благодаря вмешательству Малуса. Кто его, вообще, просил?! Ах, да… Сам Альфонс… Но парню почему-то казалось, что просил он нечто другое, но, очевидно, с демонами нужно было держать ухо востро и формулировать «заказ» чётче — он ведь хотел только найти Марию и убедиться, что с ней всё хорошо, а для этого, как ему казалось, нужно было пробраться в королевский дворец Орандора. Ему казалось, что это — решение той проблемы, которая возникла. Казалось, что Мария где-то в подземельях дворца. Что чуть-чуть — и он поможет ей. Не помог. Та, как всегда, давно уже справилась без него. С Алесией всё вышло по-другому. Она не спаслась. Она была не такой, как Фаррел… Она не вышла сухой из воды, как постоянно делала Мария. Она была уже мертва.
Герцог Кошендблат обещался приехать в этот день, и он приехал. А это означало только одно — Леонард скоро уедет в эту свою проклятую Академию и оставит Ала наедине с теми мрачными мыслями, которые то и дело лезли в голову. Наедине с зеркалами, в которых он то и дело видел искажённые, ужасные лица, каждое из которых было ему укором. Наедине с интриганами-придворными, которые всё всегда видели и слышали, а потом распускали по всему дворцу самые разные сплетни. Наедине с государственными делами, большую часть которых Ал банально не мог понять. Он не мог понять ни законов против контрабандистов, ни закона против необученных магов. Всё это казалось ему странным, ненужным, но отменить эти законы король пока не осмеливался. На Земле, в конце концов, тоже были законы для борьбы с контрабандой. Наверное, они действительно были нужны, и отменять их довольно глупо.
Томас Кошендблат прибыл ровно двадцать минут назад, об этом Альфонсу уже доложил Джим — слуга, которого Теодор Траонт привёз из своего поместья. Почему-то молодому королю от этого хочется засмеяться. В последнее время смех то и дело рвётся из его груди. Алу всё время хочется смеяться. Хохотать. И каждый раз после этого становится так паршиво…
— Герцог и герцогиня Кошендблат просят аудиенции! — гордо объявляет Майкл, тоже, кажется, слуга господина Траонта.
Теодор стоит рядом, недовольным сонным взглядом окидывая всех присутствующих. Кажется, ночное срочное собрание, которое вдруг взбрело в голову провести Альфонсу Брауну, ему не слишком понравилось… Что, впрочем, было весьма объяснимо. Ал уже сам не понимал, зачем ему посреди ночи понадобилось созвать всех министров в тронный зал. Но почему-то ночью он проснулся именно из-за этой мысли, быстро вскочил с кровати, приказал растормошить сонного Теодора Траонта, который, Браун чувствовал это, ближайшую неделю будет чувствовать себя разбитым и потому ненавидеть нового короля.
— Пусть войдут! — говорит Ал, и Майкл открывает двери, впуская герцога и герцогиню в зал.
