Они молчат. Молчат долго, погрузившись каждый в свои мысли. И почему-то впервые мальчик чувствует себя неуютно в такой момент — обычно ему становится только хорошо от такого молчания, а сейчас… Сейчас ему кажется, что брат хочет что-то от него скрыть — и это чувство не из приятных. Наверное, Эдди тоже чувствует себя неуютно, когда младший юлит и врёт. Наверное, поэтому так грустно вздыхает в такие моменты.
— Малыш… — говорит Эдуард мягко после некоторого молчания. — Обещай, что не будешь грустить в Академии.
Это невозможно обещать — он ведь знает, правда? Невозможно не скучать и не грустить по единственному дорогому тебе человеку. Невозможно жить без него, без его улыбки и взгляда, желающих тебе доброго утра каждый день, не скучая и не грустя по этому. Это абсолютно невозможно. Ведь Эдуард не может не знать об этом, правда? Тётя Кетти говорит, что его брат очень многое знает и понимает, несмотря на то, что ещё так молод. Это ведь от того, что с ним произошло четыре года назад, да? От того, что он не может жить так, как живут здоровые молодые люди и, по его же словам, «влачит существование дряхлого старикашки из сказки про принцессу роз».
— Ну! — говорит Эдди. — Обещай!
Глаза мальчишки наполняются слезами, он зло бормочет это обещание и убегает в дом, громко хлопнув дверью — видимо, желая показать свою злость, свой гнев… Ему хочется метнуть что-то в Эдуарда, но он сдерживает этот порыв — не хватало ещё ещё больше покалечить брата.
Проходит с полчаса, и мальчишка вновь прошмыгивает в дверь, на этот раз бесшумно — как он давно научился — и проскальзывает в сад. Эдуард по-прежнему сидит в инвалидном кресле и о чём-то думает — впрочем, где ему ещё быть и что ему ещё делать? Наверное, стоит извиниться — мелькает в голове навязчивая мысль — ведь Эдди не виноват в том, что он так волнуется и заботится…
— Лучше ты будешь обижаться на меня, Константин, — слышит мальчик тихий голос брата, когда тот думает, что его никто не слышит, — чем будешь вечно чувствовать себя виноватым — как я всегда чувствовал себя перед нашей матерью…
От этих слов становится как-то до тошноты грустно и тоскливо.
***
Практика должна была начаться со дня на день — только прошли предшествующие этому событию экзамены. Кажется, в Академию вернулся Леонард Кошендблат, бубновый валет, этот вечно радостный и наивный мальчишка без которого, пожалуй, сама Академия не была Академией. Их таких было, пожалуй, четверо — Леонард, Эйбис, Эниф и Альбирео. Вечно шумный и бесящийся по поводу и без квартет. Милые беспечные ребята. Единственные, на кого он бы никогда не смог злиться… Во всяком случае, злиться по-настоящему. Если только сердиться за слишком громкие звуки на уроках.
Константин прижимается лбом к зеркалу. Это чуть-чуть остужает его пыл, но недостаточно для того, чтобы сегодня не произошло чего-нибудь ужасного. Ему — почти восемнадцать. Он учится в Академии магии на факультете теории стихийной магии, входит в те пятьдесят два талантливых ученика и является тузом треф. Неплохой послужной список, но… До хорошего ещё далеко. А список этот должен быть безукоризненным. Придётся ещё много — очень много — работать над этим. Но Константин Райн с этим прекрасно справится. В конце концов, это не так уж и трудно — просто трудиться, не жалея сил. Нужно просто не жалеть себя и делать, учить, создавать… И всё будет замечательно. А Райн достаточно силён для того, чтобы справиться со всем этим без жалоб — ему уже давно просто некому на что-то жаловаться.
На тумбочке рядом с зеркалом лежит карандашный рисунок, изображающий какого-то молодого парня лет двадцати-двадцати пяти. Слишком худого, с выступающими острыми скулами и запавшими тёмными глазами. Константин с грустью смотрит на рисунок. К горлу уже не подступают слёзы, как это было раньше. Но какой-то комок всё равно возникает и не даёт нормально дышать.
— Я обещаю, что не буду грустить, Эдди, — говорит парень, бережно беря в руки старый листок с рисунком. — Я обещаю — я отомщу. Отомщу за то, что он с тобой сделал.
От этих слов будто становится немного легче — немного отступает то давящее, щемящее чувство. Оно не уйдёт никогда. Но иногда его затмевает ярость, животная ярость и злоба, постоянно ищущие выход наружу. Никогда неизвестно, когда зверь вырвется наружу и разорвёт всех, кто будет находиться по близости. Никогда неизвестно, как именно — в каких именно муках — погибнут те, кто будет рядом в момент пробуждения этого самого «зверя», который сидит внутри парня.
— Я вырву ему сердце, Эдди! — шепчет он, обращаясь к карандашному портрету. — Просто убить его было бы слишком милосердно. Я заставлю его страдать! Заставлю умирать в агонии, Эдди! В агонии и безграничном отчаянии!..
