Теперь их — восемь высших карт — запихнули в одну команду на практику. На целые несколько дней или даже недель. А это означало, что придётся постоянно слушать обидные реплики Вейча и потом самой же помогать ему стереть кровь с лица, когда Виланд в очередной раз не сдержится, слушать гневные выпады Эсканора, который в очередной раз возомнит себя последним оплотом справедливости, а потом ещё видеть недовольно ворчащего Райна, забившегося с книгой в каком-нибудь укромном уголку. Ещё не до конца оправившийся от болезни Кошендблат присядет, ожидаемо, всё-таки, поближе к Константину или Феликсу, разумеется — не с Кристианом или Эйбисом же ему садиться рядом. Итан Августин — бубновый король — тоже был не вариантом из-за своей вечной непроходящей радости, чем-то напоминающей вечное насмешливое настроение Вейча. А трефовый король — Альбирео Монтаганем, кузен Эниф — внушал бубновому валету какой-то суеверный ужас. Хотя Мире казалось, что было бы куда логичнее, если бы такой ужас внушал Константин — Альбирео был вспыльчив, зол и несдержан, почти капризен, но его действия, слова, поступки всегда можно было предугадать, он не делал ничего такого, что выбивалось бы из рамок его привычного поведения. Константин же был непредсказуем. Он был хладнокровен и умён, для него не было границ в поведении — его не страшила как участь всеми презираемого фрика, так и участь человека светского.
Порой Мире казалось, что трефовый туз, вообще, ничего не боится — и не может бояться. Это пугало её больше, чем нарциссизм Феликса, безрассудство Кристиана, несдержанность Альбирео, актёрство Эйбиса или нелепость поведения Итана. Леонард же был, пожалуй, единственным человеком, который смог бы ужиться со всеми остальными. Радостный, как и должно быть свойственно бубнам, но не настолько нелепо, как Итан или многие остальные. Старательный, преданный, умный… Происходивший из семьи Кошендблат. Мира видела старшего брата Лео — Дика — и даже общалась с ним несколько раз, пока тот не закончил Академию. Пожалуй, Ричард Кошендблат и Константин Райн были даже чем-то похожи. Только вот если первого она молчаливо презирала и считала человеком, недостойным того дара магии, который ему достался, то второго слишком боялась, чтобы считать хорошим человеком…
Мире казалось, что она вот-вот потеряет те жалкие остатки терпения, которые у неё ещё были. Она чувствовала себя виноватой во всех возможных грехах. Их группа уже прошла большую часть пути, намеченного Феликсом, кажется, Константин даже сумел обнаружить что-то из тех предметов, которые им нужно было найти, но они так ещё и не сумели найти общий язык друг с другом. Вейча что-то напевал своим чуть надтреснутым голосом, заставляя всех остальных затыкать уши и про себя молиться о том, чтобы он заткнулся, Эсканор то и дело ворчал, что всё делают не по его плану, Кошендблат тихонько стонал, когда ему было слишком неудобно поспевать за всеми, а Виланд то и дело срывался и начинал орать на Эйбиса. Это было слишком трудно: слушать их всех, видеть, как они ссорятся, дерутся, как готовы вцепиться друг другу в глотки и ничего — ничего — не иметь возможности сделать…
Она, понимая, что палатки уже расставлены, отходит от лагеря. Ей хочется хоть немного побыть одно — это тяжело сделать особенно в Академии. У «червов» нет отдельных комнат, как у других мастей, и они вынуждены постоянно соприкасаться друг с другом, постоянно пытаясь найти общий язык друг с другом. Это было очень тяжело, особенно вначале — когда они переселились в их общий домик после огромного здания ученических комнат. Мира до сих пор не смогла привыкнуть, хотя, наверное, стоило привыкнуть к этому уже давно — все же смогли привыкнуть. Чем она была лучше или хуже? Она могла привыкнуть. И в этом был весь факт. Но почему-то — не привыкала…
Мира идёт всё дальше в лес — она и боится, и не боится одновременно. Там должно быть лучше, чем ей сейчас в лагере. Во всяком случае, там должно быть тихо… Мира Андреас редко раньше выходила вот так в лес — отец никогда не отпускал её одну, это Феликс гулял по всем заброшенным храмам, часовням, замкам, дворцам, это Феликс приносил ей разные расписные шкатулочки, коробочки, амулетики, ожерелья, это Феликса отпускали всегда и куда угодно…
Ей было так обидно…
