Девушка подходит чуть ближе, наклоняется, видит отражение в глади озера собственного лица — теперь осунувшегося, бледного, совершенно некрасивого. На ней светло-зелёное ситцевое платьице — она почему-то решила, что то чёрное бархатное траурное длинное платье будет совершенно ни к месту здесь, на практике. Её светлые кудрявые волосы и раньше никогда ей не нравились, а теперь… Теперь они отчего-то кажутся ей чем-то кощунственным, неправильным… Она обязательно обрежет их, когда они снова окажутся в Академии. Мира чувствует, как на глаза наворачиваются непрошеные слёзы — всем абсолютно безразлично, что она думает, что она чувствует. Девушка смотрит в недвижимую гладь озера, от этого ей почему-то становится ещё горше, чем было раньше. Мама с самого детства приучила её к этим лёгким летним платьицам, сшитым из ситца, кружевам, атласным ленточкам и бантикам. Теперь это какой-то глухой болью отзывалось в сердце. Неустанно хотелось плакать, но выплакаться было невозможно. Каждая секунда этой сдержанности тяжестью ложилась на её душу. Ей хотелось, чтобы хоть кому-нибудь было не всё равно. Чтобы хоть кто-то поддержал её сейчас…
Никто не мог этого сделать — отцу и самому нужны были помощь и поддержка, Феликс относился к этому слишком легкомысленно, казалось, вообще, не особенно переживая за своих родственников, Фиера была сейчас слишком далеко — приехала она уже после того теста, так как на грант она никогда не претендовала, как и не стояла в очереди на отчисление, а потом началась практика и их разбили по разным командам. Остаётся только дождаться того момента, как практика закончится. Дотерпеть…
Материнский браслет спадает с её руки — тяжёлый малахитовый браслет, последний подарок её больной матери, теперь являвшийся, возможно, её, Миры, единственным приданным — и падает в воду. Девушка бросается за ним — теперь это единственная память о её покойной маме. Она соскальзывает с берега, уже почти идёт к воде, остаётся всего несколько шагов до того, как она нырнёт в озеро и попытается достать дорогой ей браслет, как чья-то рука хватает её за плечо и удерживает на месте. Она пытается вырваться, пытается ударить этого человека, но он держит слишком крепко. Она почти кричит, чтобы человек отпустил его, приложив огромные усилия, девушка разворачивается, бьёт со всей силы в грудь этого человека. Из глаз вырываются непрошеные слёзы, но она ещё может заставить их не вылиться со всем её горем.
— Сошли с ума, мисс Андреас? — слышит она абсолютно спокойный голос Константина Райна. — Я знаю — ваша мать умерла.
Он не вздыхает тяжело, как вздохнул бы Феликс, он не обнял её крепко-крепко, как сделала бы обязательно Фиера, он не пытался засунуть ей шоколад, как делал Кристиан — он просто сидит и молчит. Смотрит ей в глаза прямым равнодушным взглядом, ему абсолютно нет дела до её чувств и переживаний — он, как и всегда, думает о своём. Ему абсолютно нет разницы — что с ней случилось. Слова о смерти её матери он произносит так равнодушно, что ей хочется ударить его как можно сильнее. Ей ужасно больно. Ей постоянно хочется умереть. Ей постоянно хочется плакать. Ей больно. К горлу постоянно теперь подступает ком, мешающий дышать. Быть может, именно поэтому ей было так хорошо, когда она чувствовала себя частью леса, когда дышала этим ощущением безраздельной полной свободы? Быть может, ей лучше было бы утонуть в этом озере — навеки стать одним из бесплотных, равнодушных ко всему духов воды? Быть может, именно поэтому она так злилась на Константина сейчас — за то, что он был так не кстати? За то, что избавил её от возможности совершить это неосознанное самоубийство? За то, что теперь у неё вряд ли когда-то достанет смелости совершить это самоубийство?
Она зло смотрит на Константина Райна — теперь, кажется девушке, уж теперь-то она его точно не может бояться. Она почти хотела умереть — чего же она теперь может бояться? Не осталось почти ничего такого, что было бы способно её испугать. Не должно было остаться. Она смотрит зло, с вызовом, уже осмелев — или обезумев — и бросая ему вызов, бросить который раньше ни за что на свете не осмелилась бы. Она чувствует, как всё её тело начинает дрожать — то ли от жара, то ли от холода. Она чувствует, как словно бы её душа начинает меняться, как будто всё, что было ей дорого разбивается на атомы…
Видимо, Константин Райн прекрасно понимает — почему девушка сейчас так злится. Он не так глуп, как Виланд, и поэтому замечает хотя бы то, что совершенно очевидно — как, например, причина, по которой Мире сейчас так хочется его ударить. Взгляд парня такой же отстранённый и равнодушный, как и всегда. Он сидит и молчит, смотря на неё. Те его слова, которые он, всё же, произнёс, были так холодны. Они словно причиняли ещё большую боль. Мало было ей того, что случилось с её семьёй? Впрочем, наверное, она была не права, раз так разнылась — но что ей было делать? Мира чувствовала себя одинокой, всеми оставленной. И, наверное, имела полное право на это чувство — любой человек имел бы на это право на её месте.
