Я слишком хорошо знаю, что ее нет со мной рядом, как не было уже долгие и долгие годы, что ее голос просто чудится мне и помогает разрушить гнетущую тяжесть безмолвия. Я начинаю считать ячейки конвекции, как считают горошины четок, как будто я был католиком и мог верить в грехи. Я еще слишком высоко, чтобы заметить какие‑то свидетельства посадки, так что не могу определить, который из кратеров проходит под названием «Кратер, точка ввода 2071А», незаживающая язва, названная «вратами мора» и «устами Сакпата» в книге Эммануиля Везерби‑Джонса, посвященной хьюстонскому инциденту и его следствиям в теоретической и прикладной астробиологии. Мне пришлось порыться в литературе, поскольку автор не позаботился объяснить, кто или что такое Сакпата. Я нашел его в старой книге о культе Буду в афро‑карибских религиях. Сакпата был богом болезней.
Я все еще слишком высоко, чтобы отыскать «уста Сакпата», да я и не пытаюсь этого сделать.
Я не хочу этого знать.
На горизонте меня терпеливо поджидает совсем другое божество.
– Они подняли такой визг, – продолжает рассказывать Ронни. – Парень, мне его никогда не забыть, сколько бы пилюль в меня не запихнули. Мы все просто остолбенели и остались на своих местах, а этот костлявый парнишка из «Си‑эн‑эн»…
– В прошлый раз он был из «Ньюсуик», – вставляю я, и она трясет головой, снова затягивается сигаретой и трет покрасневшие глаза.
– Ты считаешь, это важно?
– Нет, – неискренне признаю я, и Ронни некоторое время молча сверлит меня взглядом.
– Когда ты в последний раз смог нормально выспаться ночью? – неожиданно спрашивает она, и я то ли смеюсь в ответ, то ли пожимаю плечами. – Ну вот, я так и думала.
А потом звезды с грохотом проносятся мимо моего гидробота, взвиваются черные столбы дыма, воет вентиляционная система и появляются первые зернистые кадры видеосъемки, но я ничего не слушаю. Я слишком занят своим беспомощным полетом над вздыбленными просторами Европы и бескрайними нагромождениями скованных морозом глыб – остывший мир, навсегда пойманный тенью Большого Папочки Юпитера, замерзший на несметное количество веков… Но будь я проклят, если он умер. А потом я просыпаюсь от собственных стонов или криков или, если повезет, слишком напуганным, чтобы издать хоть какой‑то звук.
– Теперь они готовы вас впустить, мистер Пайн, – докладывает мне коп.
Это обычный патрульный полицейский в голубой форме, и я удивляюсь его присутствию. Почему Агентство не берет это в свои руки? Наверно, этот тот самый бедолага, который обнаружил спуча. Темплтон мне сказал, что кто‑то пожаловался на вонь, и инспектор распорядился прислать копов, так что, возможно, именно этот парень ответил на вызов. Где‑то поблизости должен быть его напарник. Я кивнул, а полицейский беспокойно оглянулся через плечо на распахнутую дверь квартиры. В проеме виднелся полупрозрачный полиуретановый шатер, ровно по центру перечеркнутый черной застежкой‑молнией, воздушные шланги змеились в разных направлениях, аппараты поддерживали в шатре пониженное давление. Сомневаюсь, что коп еще будет дышать, когда бригада следователей закончит со своими делами.
– Тебе часто приходится видеть такую гадость? – спросил он, и не требовалось особо тонкого слуха, чтобы заметить, что голос подрагивает от страха. От страха и смятения, что нередко предвещает панику.
Я не ответил. Я был слишком занят проверкой батарейки в одной из камер, а кроме того, имелся особый приказ Темплтона, предписывавший держать рот на замке при общении с посторонними. Да и тот факт, что парень был уже ходячим трупом и стал им еще в тот момент, когда утром вышел на службу, не слишком располагал к болтовне.
– А я вот что могу сказать: я никогда не видел такого дерьма, как там, – снова заговорил коп и закашлялся. – Я хотел сказать, что вам приходится смотреть на самое отвратительное, что есть в этом городе, а мне ведь пришлось четыре года отслужить в армии. Да я был в этом чертовом Дамаске после взрыва бомбы, но клянусь Всемогущим Христом…
– Ты был в Дамаске? – спросил я, не отрывая взгляда от своего оборудования, и по второму разу стал проверять установки на портативном генетиграфе, прицепленном к поясу.
Я был слишком занят, чтобы взглянуть ему в глаза.
– О да, я был там. Помогал убирать весь хлам с улиц, когда пожары прекратились.
– Значит, у нас есть что‑то общее, – сказал я и нажал кнопку «пуск» на видеокамере.
Серый жидкокристаллический дисплей показал пять нулей. Мои приборы были связаны с оборудованием передвижной лаборатории в стоящем на улице черном «шевроле» с мэрилендскими номерами и желтым шариком от пинг‑понга, насаженным на антенну. Я знал, что там сидит и Сара, ждет моего подключения, она уже готова слушать все, что слышу я, и видеть своими прекрасно откалиброванными глазами все, что окажется в поле моего зрения.
– А ты был в Сирии? – обрадовался коп, что можно поговорить о чем‑то другом, кроме как об ужасе за дверью квартиры.
– Нет, я тоже подчищаю после того, как кто‑нибудь наделает ошибок.
– А‑а, – разочарованно протянул парень. – Понятно.
