Я никому об этом не говорил, но это ничего не значит. Джон Темплтон считал своей обязанностью быть на несколько шагов впереди своих подчиненных, особенно если это чистильщики, да еще и внештатные любители выпить. Я попытался сбить пустой бутылкой таракана со стены. Бутылка не разбилась, но раздавила таракана и оставила порядочную вмятину в сухой штукатурке.
– Тебе известны правила Агентства, касающиеся общения с террористами.
– Они вставили что‑то в твою голову, и теперь ты не можешь спать?
– Ты не пойдешь на остров один, – повторила Сара. – Я посылаю тебе двух сотрудников в штатском. Они будут в отеле самое позднее в шесть утра.
– Ага, а я в это время буду дрыхнуть без задних ног, – пробормотал я, больше интересуясь тараканами, прибежавшими полакомиться останками своего раздавленного собрата, чем спором с Сарой.
– Мы не можем рисковать вашей жизнью, мистер Пайн. Сейчас слишком поздно привлекать к делу кого‑то другого. И вам это известно не хуже, чем мне.
– Правда?
– Ты пьяница, но не идиот.
– Слушай, Сара, если я буду шляться там в сопровождении двух остолопов из команды Темплтона, я вряд ли найду хоть одного ститча, не говоря уже о возможности поговорить.
– Они животные, – заявила Сара, имея в виду ститчей и генетических оборотней, около десяти лет назад оккупировавших остров Рузвельта. В ее голосе явно слышалось нескрываемое отвращение. – От одной мысли о них меня начинает тошнить.
– А ты никогда не предполагала, что и они испытывают к тебе те же чувства?
– Нет, – холодно и твердо отрезала Сара. – Никогда.
– Если эти оболтусы постучат в дверь в шесть утра, клянусь богом, Сара, я их пристрелю.
– Я скажу, чтобы они дожидались тебя в вестибюле.
– Очень предусмотрительно с твоей стороны.
Снова повисла тишина, нарушаемая потрескиванием статических разрядов, и я плотно зажмурил глаза. Головная боль атаковала с новой силой. Подкатила тошнота, и я стал гадать, вырвет меня до или после того, как Сара закончит разговор. Интересно, а киборги блюют? А что увидели на мониторах своих персоналок те агенты, что сидели в салоне черного «шевроле», когда я вошел и дотронулся до края кровати в квартирке на Колумбус‑авеню?
– Сара, я вешаю трубку. Я собираюсь поспать.
– Ты трезв.
– Как судья, – прошептал я и посмотрел в окно, стараясь подумать о чем‑нибудь кроме тошноты.
В небе над рекой появились яркие огни – красный, белый и зеленый фонари вращались по часовой стрелке; один из больших военных вертолетов, старый «Феникс 6–98» или новейший японский агрегат кружил над Большим Червивым Яблоком.
– Ты паршивый лгун, – сказала Сара.
– Я стараюсь, как могу.
– Не вздумай сломаться, ты – ценное имущество, и Агентство заинтересовано, чтобы таким и оставался.
– Все, я ложусь спать, – заявил я, игнорируя не слишком тщательно замаскированную угрозу в ее словах. В этом для меня не было ничего нового. – И я совершенно серьезно предупреждаю, что пристрелю этих мерзавцев. Не думай, что это шутка. Любого, кто постучит в мою дверь до восьми часов, заруби себе на носу.
– Они будут ждать в вестибюле, пока ты не спустишься.
– Спокойной ночи, Сара.
– Спокойной ночи, мистер Пайн, – ответила она, и через пару секунд из трубки до меня донеслись прерывистые гудки.
Огни за окном исчезли, вертолет, вероятно, уже был где‑нибудь над Гарлемом. Я почти успел добежать до туалета, прежде чем меня стошнило.
Если бы я мог отделаться от ощущения, что кто‑то заглядывает мне через плечо, когда я пишу эти строки, я больше рассказал бы о своих снах. Эти жестокие кошмары всегда со мной, дергают меня, пытаются вырваться в широкий большой мир, чтобы все до единого ощутили таящуюся в них угрозу. Им уже не хватает места в моем черепе. Моя голова стала для кошмаров тюрьмой, наглухо закрытой тюрьмой… Но ощущение постороннего присутствия не исчезает, и это связано с тем, что я увидел в той квартире.
То существо на кровати.
То существо, из‑за которого умер коп, побывавший в Дамаске после израильского фейерверка в сорок мегатонн.
Мой тринадцатый контакт. Он был бы последним, если бы у меня хватило сил остановиться. Если бы Агентство так отчаянно не нуждалось в наемных убийцах.
Едва я прошел через импровизированный фильтр, один из полевых медиков Темплтона, надежно упакованный в свой голубой гермокостюм, проводил меня в ярко освещенную комнату. Одной рукой я прикрывал рот и нос, но густые облака ядовито‑желтого дезинфицирующего газа легко просачивались между пальцами и не давали дышать. Глаза защипало, и они начали слезиться, так что трудно было смотреть. Я всегда считал, что эта дрянь пахнет лакрицей, но для каждого она воняет по‑своему. Сара как‑то сказала, что ей это напоминает запах тлеющей ветоши, а один знакомый парень утверждал, что она пахнет гвоздикой.
– Оно в спальне, – сказал медик бесцветным голосом, звучащим из динамика на костюме. – Похоже, зараза не успела распространиться на другие комнаты. Как прошел перелет из Лос‑Анджелеса?
