Какая глупость – обижаться на смерть.
– Вот и замечательно. А сейчас, Ева, ты знаешь, что мне надо?
Да.
– И тебе придется потерпеть…
Она согласна. Только недолго. У Евы никогда не хватало терпения. Что-то щелкает, и мир меняется. Он набухает красками, как свежая гематома кровью. Мир прорезают трещины. Или скорее сосуды, которые лежат в толще его, питая все, что кажется настоящим.
Неправда.
Краски множатся. Раскалываются пополам. Вертятся картинками безумного калейдоскопа, собираясь не в узоры, но в портрет.
У смерти белое лицо и волосы цвета незабудок.
– Нет! – кричит Ева.
Смерть печально качает головой. Она заносит не косу – тончайший щуп, на конце которого блестит капля яда. Щуп приближается. Входит в зрачок. Пробивает оболочку и, внедрившись в глазной нерв, парализует его.
От мира остается лишь половина. Но и этого слишком много, чтобы Ева вынесла.
– Мальчик мне все отдал. Поверил. А я бы хотела, чтобы и ты в меня поверила. Но у тебя еще будет шанс. Я обещаю.
Паралич распространяется ударной волной. Он выключает сердце, останавливает легкие и заставляет сосуды сжаться. Еву подбрасывает, но ее крепко привязали к кровати.
Визжат машины. И по жилам их летят электронные судороги. Взывают о помощи мониторы. А игла выкачивает все, что осталось от Евы.
– Скоро мы встретимся, – обещает смерть и, пряча в кармане халата шприц, задвигает заслонки век. Когда в палату вбегает врач, смерть стоит у изголовья. Смотрит на обожженное тело в жирной пене регенеранта.
– Ева умерла, – говорит Ева и, наклонившись, целует тело в лоб. – А знаете, почему? Нет? Потому что Ева может быть лишь одна.
Врач кланяется.
– Позаботьтесь, чтобы ее правильно похоронили. Пожалуйста.
Еве хочется быть милосердной.
В какой-то момент работы не стало. И как всегда это было похоже на то, как если бы Ева вынырнула из ледяной проруби. Ей позволили не просто вдохнуть, но дышать столько, сколько хотелось.
Тяжелый воздух со вкусом крови был чудесен.
Выбравшись из палаты, в которой бездвижно и тихо лежали раненые, Ева прислонилась к стене. Зверски хотелось закурить или хотя бы пожевать сигарету, сдабривая вкусовую гамму воздуха табачной кислотой.
Девочки-медсестры домывали пол.
Аккуратные.
Даже слишком аккуратные. И много их. В Омеге медсестер было двое, да и те после курсов первой врачебной помощи. Остальные – добровольцы. Правда, не случалось, чтобы в них нужда возникала. Если и случались ранения, то легкие.
Как здесь. Резаные раны. Колотые раны. Огнестрельные. Ожоги не выше второй степени и локализованные так, что зажили бы и сами.
Но ведь были же и другие раненые? Были. Ева сама видела. И Ева шла за ними, но по дороге потеряла. Наверное, этих все-таки в операционную доставили…
В операционной было пусто. Огромное пространство ее сохранило первозданную чистоту. Сиял разложенный на столике инструмент. Радовал глаз кант на простыне. Тускло поблескивал экран. И младенцем в пластиковых пеленках стоял медицинский модуль.
Ева даже глаза потерла, решив, что ей мерещится.
Ничего подобного. Операционной, если и пользовались, то бесконечно давно. Но чистоту поддерживали. И утку чертову притащили, воздвигнув на хромированную тушу аппарата искусственного сердца.
– Ну и куда ты попала, Ева? – собственный шепот показался громким.
И отзываясь на него, заскрипела дверь.
