— Похоже, власть у вас переменилась.
— Ага! — жизнерадостно подтвердил Рудый. — Мы тут с ребятами прикинули — зачем нам Жбан в атаманах? У Макарушки хоть кровь пустить не задерживалось, а на этом даже крови нет, он тать, а не душегуб. А что тать в лесу делать будет? За проезжающими купцами бегать и мошну у них втихаря срезать[2]? В общем, поспорили мы немного, пришлось мне ему делом доказать, чем моё ремесло лучше его. А второй просто дурак, который полез не в своё дело.
[2] Здесь необходимо оговориться, что названия преступных «профессий за несколько веков также изменили смысл. Проще всего с душегубом — убийца, он убийца и есть. Человек, который ворует, назывался 'тать», а слово «вор» имело другое значение. Оно происходило от глагола «вьрати» — «врать» и означало «обманщик, мошенник, коррупционер». При этом слово «мошенник» тоже имело другой смысл. Карманников тогда не существовало — в традиционном русском костюме просто не было карманов, и деньги носили в мешочке, привязанном к поясу. Мешочек этот назывался «калита» или «мошна». А человек, который в толпе ловко срезал у лохов эти мешочки, так и назывался — «мошенник».
— Понятно — кивнул священник. — А теперь, значится, ты атаманом стал, так?
— Истину глаголишь, отче! — ещё больше обрадовался атаман. — Надоели они оба всем хуже горькой редьки — что Жбан, что Макар. Всё нудили и нудили про старые дела, про заветы воровские, да про слово обещанное. Слова да заветы — это дело хорошее, не спорю, вот только жрать их нельзя, и в кармане они не звенят. Смекаешь, старый?
— Смекаю, — не стал спорить священник. — Но ты говори, договаривай. Сам же говоришь — слова жрать нельзя, так чего их жалеть?
— А что там говорить? — махнул рукой новый атаман. — Закавыка у нас одна случилась. Жбан, гнида такая, упрямый был. Так и не сказал мне, где казна спрятана. Уж я по-всякому старался — даже ноги его в костёр засунул. А всё без толку. Только визжал, как свинья, да бранился чёрными словами. С тем и сдох.
И Ржавый укоризненно покачал головой, всячески порицая такое непотребное поведение некоторых упрямых людей.
— А что ж ты как дурак-то себя повёл? — удивился отец Алексий. — Подождал бы, пока он к казне тебя подведёт, а потом бы уже и душегубствовал.
— Так-то оно так, — помрачнел разбойник. — Да не сдержался я. И всё ты виноват, порода жеребячья! Спор у нас с ним вышел на предмет — что с вами делать. Прикинь, этот блаженный и впрямь Макара в деревню тащить собирался.
— В село, — поправил его священник.
— Ты доуточняешься, дед, — нехорошо посмотрел на него рыжий. — Село и впрямь в деревню превратится. Служить-то в церкве некому будет.
Атаман вперился глазом в священника, а потом задумчиво продолжил:
— Старый, ты что дерзкий-то такой? Нарочно, что ли, меня заводишь, чтобы я к тебе подошёл? Так я не подойду, не надейся. Я мужик тёртый, и на что Дар ваш способен — видел. Вот только чудеса — чудесами, а расклад — раскладом. Нет такого Дара, который при правильном раскладе обычные подлые мужики обнулись не смогут. Так что зря вы, дворяне, нос дерёте. На том и прокалываетесь всегда. Медведь вон какой здоровый, а вши его заедают. Не в силе дело, старый, не в силе. Вот у тебя Дар есть, у меня нет. Но побежишь ты всё равно в ту дырку, где я тебе щель оставил. Потому что не будет у тебя другого выхода. Здесь будет происходить не то, что ты хочешь, здесь будет то, что я хочу. И я к тебе не подойду. К тебе другие подойдут. Косой, Косолап — а ну-ка объясните попу, кто он здесь есть!
Косой, так и стоявший рядом с отцом Алексием, хэкнув, подбил ногой локти, на которые тот опирался. После чего они с подошедшим собратом принялись пинать попа ногами, как мячик. Пинали без азарта, равнодушно, как будто честно отрабатывая нелюбимую работу.
— Хорош! — вскоре остановил их предводитель. — А то ещё поломаете мне его, долбаки неумные, с одним уже перестарались. Ну что, дед, ты всё понял?
Священник опять молча полежал лицом вниз, затем, собравшись, перекатился на спину, приподнялся на локтях, и лишь после этого ответил:
— Что ж тут непонятного? Объясняют у тебя доходчиво.
— Ну вот и славно. В общем, так, долгогривый, некогда мне с тобой лясы точить. Времени у тебя — три дня. Через три дня ты приносишь мне пятьдесят рубёв. Если не приносишь — никакого Дара у твоего пацанёнка не проснётся. Зря, окажется, ты его сюда приводил. Смекаешь?
Священник сплюнул кровью на траву и твёрдо сказал:
— Пятьдесят не соберу, можете сразу меня здесь кончать. Откуда такие деньги, окстись? За сорок рублёв можно церкву новую поставить. Во всём Гранном холме пятидесяти рублей не соберётся.
Рудый снова кивнул Косому и тот вновь ударил ногой священника.
— Это тебе за окстись. За языком следи, старый.
Потом подумал, и изрёк:
— Ладно, уравняем. Три дня и тридцать рублёв принесёшь. И даже рот не открывай, старый. Тридцать — последнее слово. С себя продай, но принеси. Сам хвалился, что ты мужик непростой. Иначе умирать твой пацан страшно будет, лютую смерть примет.