— Грех? — яростно зашипел Рудый. — Ты сказал «грех»⁈ Это что — я пытался обмануть людей, подсунув им меньшую сумму? У нас с тобой был договор. Я выполнил все его условия — твоего щенка никто и пальцем не тронул. А ты вместо тридцати рублёв приносишь половину, пытаешься нас обмануть и вернуть мальчика неправдой. А потом меня — меня! — обвиняешь во грехе⁈ Ты что, старый, из ума выжил?
— Но… — начал было отец Алексий, но атаман перебил его.
— Тринадцать. С половиной. Рублёв, — отчеканил разбойник, вновь державший нож у горла Ждана. — С тебя тринадцать с половиной рублёв. Всё, довольно! Мне плевать, где ты их возьмёшь. Иди в Козельск. Стучись к богатым друзьям — они у тебя есть, ты дворянин. Валяйся у них в ногах, продавайся им в холопы… Да вон хоть мать его продай — она хоть и не молода, но тетериться с ней желающих много будет, перси у неё как у коровы.
Он коротко хохотнул, и жёстко закончил:
— Даю тебе на всё пять дней, и это последняя моя уступка. Видит Бог, я и так уступаю тебе раз за разом, но ты не делаешь даже урезанный урок. Я подожду пять дней. Я не нарушу условия, как ты. Я даже твоего пацана кормить буду — на еду принесённых тобой денег хватит. Но клянусь тебе — ровно через пять дней, как только начнёт смеркаться, я предам твоего пацана самой лютой смерти, какую только смогу придумать. А я на выдумку хитёр, можешь мне поверить. Всё. Больше разговоров не будет. Иди!
Священник молчал, всматриваясь в лица каждого из четырёх разбойников.
Рудый ухмылялся. Косой отвёл взгляд. Косолап, напротив, дерзко уставился в ответ. Ну а Дундук, похоже, просто ничего не понял, и, как обычно, смотрел тупым коровьим взором.
— Вы нелюди, — наконец резюмировал священник. — Господь вас накажет.
После чего повернулся и ушёл, не оглядываясь.
— Иди, иди! — крикнул ему в спину Рудый. — Не знаю, как там Господь, он обычно не торопится, а вот тебе поспешить стоит. Пять дней! Слышишь, поп? Пять!
Едва шаги священника смолкли в низине холма, разбойник убрал нож от горла Ждана и, встретившись взглядом с Косолапом, подмигнул товарищу.
— Я же тебе говорил — никуда он не денется! Придёт и принесёт. Терпеливый — это судьба! И еще раз придёт, и снова принесёт! Ну что — давайте жрать уже что ли? Поесть, ити его, не дают! Косой, завтра в деревню к своей полюбовнице сбегаешь, жратвой закупишься, деньги теперь есть.
— Деньги есть, — согласился Косолап. — Только что там с нашей долей?
— Какой разговор? — развёл руками атаман. — Всё будет правильно. Четверть добычи — в общую казну, остальное — между нами, как договаривались.
И он, быстро пересчитав, разделил монеты на пять столбиков, после чего раздал три. Все разбойники, судя по всему, придерживались принципа «Доверяй, но проверяй», поскольку каждый тщательно пересчитал полученное, а Дундук даже попробовал рубль на зуб.
После этого разбойники, балагуря, принялись за еду, а Ждан сидел, закаменев. Он вдруг понял, что живым, скорее всего, из этой передряги уже не выйдет. В голове его крутилась фраза из какого-то детектива, прочитанного ещё в прошлой жизни: «Заложников берут не для того, чтобы отдавать».
Чавкающий атаман, посмотрев на его застывшее лицо и стеклянные глаза, хмыкнул:
— Что, щенок, жрать охота? Твою еду только завтра принесут, потерпи пока.
И тут Дундук, зачем-то хрюкнув, встал на колени, но тут же повалился на бок. Косолап хотел что-то сказать, но так и застыл с раскрытым ртом, из которого выпал недожёванный кусок. Дальше Ждан не видел, потому что Рудый опять схватил его за волосы и рванул нож из ножен. И вдруг хватка ослабла, а нож выпал из руки атамана.
Творилось что-то непонятное, но разобраться можно было и потом. Ждан не собирался упускать шанса — быстро подобрав Жало, он вогнал его в брюхо Рудому. Атаман даже не крикнул, лишь неверяще уставившись на торчащую из живота рукоятку ножа.
Ждан кинулся бежать, но ослабевшее тело подвело — нога подвернулась, и он грохнулся оземь.
— Тихо! Тихо, молчи! — крикнул появившийся невесть откуда отец Алексий.
Не останавливаясь, священник побежал к атаману, на животе которого уже расплылось алое пятно.
— Что ж ты натворил, парень! — причитал он, приложив руку к шее недвижного разбойника. — Зачем ножом-то бить было!
Но тут морщинистое лицо старика расплылось в счастливой улыбке.
— Живой! Живой он! Жилка бьётся. Повезло тебе, парень, успел я.
И, выдернув нож из брюха, священник одним движением вбил его в сердце.
Рудый дёрнулся и обмяк — лишь изо рта пролилась струйка крови.
Говорить Ждану было нельзя, но смотреть-то ему никто не запрещал. Очевидно, взгляд, которым он сверлил старого учителя, был настолько красноречив, что тот не выдержал.
— Да объясню я тебе всё, объясню, не переживай. Чуть позже только, хорошо? Когда эти трое слышать не будут.
Лицо Ждана мгновенно приняло ещё более вопросительное выражение.
— Да, да, не таращи очи. Они всё слышат. Что видят — не поручусь, но слышат точно. Просто пошевелиться не могут. Ты ведь помнишь, какой у меня Дар?