— Не захочет, — уже менее уверенно заявил атаман. — Повезло нам, что он поп. Попам убивать запрещено. Вообще. Я это специально узнавал, был повод. Только свою или чужую жизнь защищая, но и это грех страшный, который не факт, что отмолишь. Ему проще откупиться, чем душу свою загубить.
— Угу… — мрачно пробурчал Косолап. — Видали мы, как он душу загубить боится. Макару скраний[1] одним ударом проломил и не жужукнул.
[1]
— А вот это правильно! — неожиданно оживился атаман. — Чужая душа — потёмки, пёс его знает, что там у него в голове творится, поэтому нам лучше поберечься будет. Эй вы двое, слышите? По одному никуда не ходить, даже до ветру — вообще никуда. Даже на охоту ходить погодим — припасы у нас пока есть. Днём смотреть в оба, ночью дежурить по очереди, но и остальным всем спать в полглаза. И нечего мне здесь морды жалостливые корчить, тридцать рублей стоят того, чтобы пару ночей не поспать. А щенка я вообще от себя отпускать не буду. И, случись что — сразу кадык вскрою.
— Нет у него никакого кадыка, — пробурчал поперечный Косолап. — Малой он ещё для этого.
Но атаман не рассердился, а только чмыкнул:
— Ну ему же и лучше. Быстрее зарежу — меньше мучиться будет.
Этим оптимистичным заявлением завершилась философская дискуссия и началось поедание зайца. Ни в том, ни в другой Ждан не участвовал — в Чёртовом городище он на всякий случай снова замолчал, а кормить его, похоже, никто и не собирался.
Отец Алексий появился только на исходе третьего дня, как раз когда разбойники сели ужинать — уже, конечно, никаким не зайцем, а вяленой рыбой из запасов.
Ждана за все эти дни покормили только один раз, и он разве что зубами ещё не клацал. Живот подвело, сосало внутри невыносимо, да и общее самочувствие было так себе. Мальчик начал спотыкаться, перед глазами то и дело летали «мушки», в ушах звенело, и если раньше у него ещё были мысли о побеге (вот только умелый опекун Рудый так и не дал ему ни одного даже маловероятного шанса), то сейчас он понимал — не стоит и пробовать. Сейчас его с лёгкостью изловит даже неуклюжий Дундук — четвёртый член банды, который отличался огромной силой, но был, судя по всему, умственно отсталым.
Сейчас мальчику было настолько плохо, что даже появление учителя он воспринял без особой ликования, с изрядной долей тупого равнодушия. Радовало его только одно — так или иначе теперь всё закончится.
Священник, не скрываясь, поднялся по тропинке на холм к Чёртовой пещере, возле которой и вечеряли разбойники, и звучно приветствовал всех:
— Доброго вечеру вам, злые люди.
— И тебе не болеть, старый дурак, — ответил за всех Рудый, и, обратившись к сотрапезникам, добавил. — Я же вам говорил, что вернётся. Всё, ближе не подходи, стой там. Ты деньги принёс, поп?
— Что — и к столу гостя не пригласишь? — мрачно поинтересовался Алексий.
— Мы тебя, дед, на кошт не ставили, — не менее нелюбезно ответил атаман. — Как и щенка твоего. Я его и так покормил разок исключительно потому, чтобы он тебя живым дождался. Задатком покормил, можно сказать. Поэтому сначала деньги, потом все разговоры потом.
— Я… — начал было отец Алексий, но атаман одним рывком притянул к себе Ждана и приставил ему нож к горлу. Ждановский нож Жало Рудый забрал себе и теперь носил на поясе, не снимая.
На сей раз мальчику было и не особо страшно — какое-то тупое безразличие овладело им.
— Всё, ты достал, поп! — крикнул атаман, не то изображая истерику, не то и впрямь впадая в неистовство. — Хватит болтать! Деньги! Деньги или режу! До трёх считаю! Раз! Два!
Не дожидаясь слова «три», батюшка сорвал с пояса небольшой мешочек и бросил его атаману.
Но тот, похоже, и впрямь был опытным и тёртым. Он не отпустил Ждана, чтобы поймать кошель, хотя мальчик уже напрягся в расчёте на рывок. Нет, Рудый спокойно дождался, когда мошна, ударившись о его грудь, упадёт на землю. И лишь после этого, спокойно передал Ждана сидящему рядом Косому, и аккуратно поднял мешочек.
— Деньги у вас. Мальчика отпустите, — потребовал отец Алексий.
— А ты не спеши, поп, — криво ухмыльнулся Рудый. — Деньги счёт любят.
Он высыпал монеты на широкую ладонь и задвигал их пальцем. Закончив, он торжествующе ухмыльнулся.
— Ну ты даёшь, долгогривый! Ты что — по лже встрять решил? Здесь шестнадцать с половиной! А ты не обезумел ли часом?
Лицо священника закаменело.
— Это все мои деньги. Я продал свой дом старосте — мы договорились, что он его заберёт сразу после моей смерти. Я продал всё ценное, что у меня было. Его мать тоже продала всё, но имущества у неё много меньше, чем у меня. Мы взяли в долг у всех, кто нам дал. Ты же знаешь людей, ты понимаешь — я не вру. Нам негде больше выпросить даже гроша. Не безумствуй, Рудый. Ты привык стричь людей, но даже с овцы можно взять только одну шкуру, у неё просто нет другой. Моя шкура — у тебя. Отпусти мальчика, не бери грех на душу.