Женщина схватила туфли с галошницы и кинула резким движением в стену: на светлых обоях остались грязные отпечатки подошв.
– Тупица! – закричала Вероника Павловна. – Дура. Голову в песок засунула, жопу отклячила и страдает. Конечно, над тобой будут ржать!
Вероника Павловна вцепилась в плечо Карины и, словно та не весила ни грамма, подтащила ее к себе.
– Я знаю, как люди могут отравить жизнь! Не надо мне этого детского бреда! Идем!
Хрупкая на вид старуха силком потащила школьницу к зеркалу. В нем отразилась нескладная девушка с плоской грудью. Косметика размазалась по лицу пятнами, тональный крем не скрывал прыщи на щеках и лбу. Пожилая женщина склонилась и жарко зашептала Карине на ухо:
– Смотри! Ты отвратительна! Скажи, может ли такое пугало понравиться Сашке? Пашке? Да вообще хоть кому-нибудь?
Старуха резко дернула девушку за плечи, заставив выпрямиться.
– Я была такой же, как ты… Забитой, трусихой. Я сотворила себя из ничего. Родилась, подобно бабочке из гусеницы. И не было мужчины, которого я не могла добиться.
Вероника Павловна резко развернула девушку и заставила посмотреть на стену. Раньше она была пустой, но теперь все пространство занимали черно-белые фотографии в рамках. На снимках везде одна и та же красивая девушка – кинозвезда, ретродива. Темные волосы, огромные глаза, черные, слегка вздернутые брови, озорная улыбка. И на многих фотографиях рядом с красавицей стояли мужчины, разные – в разной одежде, разных возрастов. Карина не узнавала их, но видела одинаковые, безумно влюбленные взгляды. И, наконец, девушка заметила то самое платье, что сейчас было на ней.
Это были не фотографии – трофеи.
– Здесь нет только одного, – Вероника Павловна разжала руку и отошла в сторону, на морщинистых губах заиграла улыбка.
– Самого первого. Это было во время войны… – женщина поймала непонимающий взгляд школьницы и усмехнулась.
– Да, моя милая, мне чуть больше, чем написано в паспорте. Но это не важно… это никогда не было важно. Когда началась война, я была подростком, но, к сожалению, не настолько взрослым, чтобы прибавить себе пару годков и убежать на фронт. Мать и отец должны были уехать… Уже не помню почему. Помогать при эвакуации? Они отправили меня в деревню к родственникам. Надеялись, что так будет лучше, а может, и не было выбора. Мне было тринадцать, когда я узнала, что ни матери, ни отца у меня не осталось и что это такое – быть лишним ртом в оккупированной деревне.
Карина слушала с замиранием сердца, но в голосе женщины не было грусти. Вероника Павловна говорила с такой желчью, какую школьнице редко от кого доводилось слышать.
– Это было так давно, я почти ничего не помню. Но не потому, что меня подводит память, нет. Каждую ночь я молилась лишь об одном – забыть эти несколько лет, стереть начисто. Но есть вещи, Карина, которые остаются с тобой навсегда. Я помню холод и озверевших, озлобленных бабенок с их отпрысками. Взрывы, тяжелые ведра с водой… Знаешь, как это страшно – стоять на обледенелых краях открытого колодца и тянуть проклятое ведро? И одна мысль – лишь бы не поскользнуться, не упасть вниз, в эту зияющую дыру с ледяной водой. Тебя же никто не достанет, никто не услышит. Я была худее, чем ты, – кожа да кости. Волосы стали такими тонкими, выпадали, губы обветрились, болели, я кусала их до крови. Но были вещи страшнее холода и голода. Люди.
Женщина замолкла, поджала губы.
– Я ненавидела их каждой клеточкой своего тела. Что одних, что других. Дорогие родственнички гоняли меня, а на настоящих врагов они смотрели с трепетом. Готовы были вылизывать фашистские сапоги. Еда, кров – они давали все… Ну и любому мужчине рано или поздно хочется не только пить, есть и спать. Ты же понимаешь, о чем я говорю, Карина?
Школьница потупилась и несмело кивнула.
– Там была одна девица с копной длинных белых волос. Попа, грудь – все при ней. Они ласково звали ее Мартой. Марфа. Простая деревенская Марфа. Но она считала себя чуть ли не королевой. У нее было все. Еда, тепло… безопасность. Я говорила с ней лишь однажды. У того самого колодца. Обычно она не ходила за водой, но тут, видимо, решила прогуляться, отдохнуть от своих дел. И тогда она спросила, знаю ли я, почему такая страшная.
Вероника Павловна рассмеялась, напугав Карину.
– Я даже не нашла, что ей ответить. Она рассказала, мол, в деревне верят, что моя бабка была ведьмой и украла чужого мужа. А расплачиваться за это придется мне. Как же мне хотелось огреть ее проклятым ведром. Скинуть в чертов колодец. В холодную бездну, чтобы ее туша отравила воду. Я уже была готова, уже хотела занести руку, но тут она прошептала… Я до сих пор помню этот жутковатый шепот.
Женщина прикрыла темные глаза и проговорила, словно пыталась передать голос красавицы, которой, наверное, давно уже и в живых-то не было.
– Лучше бы моя бабка так сделала.
Немного помолчав, старуха продолжила:
