Эти размышления не отличаются от сокровенных учений индийских мистиков, или древних еврейских каббалистов, или — в этом отношении — от наставлений Иисуса, который обещал своим ученикам, что чистый сердцем узрит Бога. Мастер пишет в «Дао дэ цзине» (с. 216)[226]: «Поэтому мудрец действует недеянием и учит молчанием. Мириады созданий возникают из этого, а он не правит ими. Он порождает их и не обладает ими; действует, не имея воздаяния; достигая совершенства, не считает это успехом; в силу того, что он никогда не стремится к успеху, тот никогда не покидает его».
В седьмом разделе Мастер пишет (с. 221): «Поэтому мудрец, становясь позади всех, оказывается впереди всех, пренебрегает собой и потому сберегает себя. Разве этим он не преследует личных целей? Поэтому он и может достичь их». Любопытный мистицизм Мастера нашёл своё выражение в двадцатом разделе (с. 234): «Лишь я один безразличен и не подаю знаков, будто младенец, который ещё не научился улыбаться; утомлённый, словно странник, не имеющий дома, куда бы мог возвратиться. Люди всё имеют с избытком, лишь я один подобен отказавшемуся ото всего. У меня сердце невежды — столь замутнено! Простые люди пресветло-светлы, лишь я один погружён во тьму. Простые люди пречисто-чисты, лишь я один невежественно-безыскусен, безграничен, словно море, неудержим, будто яростный ветер. Все люди знают об использовании, но я один глуп и ограничен. Лишь я один отличаюсь от других и ценю матерь Благости».
Заключительный раздел «Дао дэ цзина» подводит итог философии, которую Мастер оставил своему миру (с. 298): «Искренние речи не изящны, изящные речи не искренни. Добрый не красноречив, красноречивый недобр. Мудрый не образован, образованный не мудр. Мудрец не накопительствует. Но чем больше он делает для других, тем больше прибавляется ему. Чем больше он даёт другим, тем богаче становится сам. Путь неба — в принесении пользы без причинения вреда. Путь мудреца — в деянии без противостояния».
Из этих и аналогичных учений явствует, что людям склонным к жизненным благам сложно понять Лао-цзы. Даже его сторонники постепенно отходили от его простого пути и пытались разъяснить его основные учения с помощью бесчисленных толкований. Именно эти комментарии делают неясным изначальный смысл, и мало-помалу его доктриной стали подкреплять позиции, совершенно несовместимые с исходной концепцией.
И всё же можно подтвердить, что даосизм был и по-прежнему остаётся главной школой врождённого мистицизма у китайцев. Для них он всегда был бегством от условностей китайского образа жизни. Он продолжает жить, например, в произведениях народного искусства, а в своё время оказывал мягкое, но настойчивое давление на китайскую культуру и традицию, заставляя людей повиноваться небесам и формировать своё поведение, следуя простому образу жизни природы.
Согласно Сыма Цяню, имевшему довольно солидную репутацию историка, Лао-цзы был хранителем царской библиотеки в Лояне во время его знаменитой встречи с Конфуцием. В 417 г. до н. э. Конфуций, тогда ещё молодой человек 33-х лет, нанёс официальный визит 87-летнему патриарху Лао-цзы[227].
Первоначально целью встречи было обсуждение этикета, но беседа очень скоро приобрела другое направление. Необходимо отметить, что подробности этого визита покоятся на очень ненадёжном фундаменте. Вполне возможно, что его описание, если и не было сочинено позднее, то носило заметный отпечаток разногласий, существовавших между двумя сектами. Фактически ничто не опровергает возможности подобной встречи, но затронутые этические и философские вопросы определённо говорят о том, что эта история — не что иное, как изложение доктрины, а не просто рассказ о личной встрече двух выдающихся учёных.
Конфуций, всегда неукоснительно соблюдавший правила приличия, занял в высшей степени почтительную позицию, оказывая более старому человеку всяческое уважение, как того требовали его возраст и известность.
