Конфуций несомненно хотел учиться. Он рассказал Лао-цзы, что искал истину с самого начала своей карьеры, не имея никаких иных побудительных мотивов, кроме стремления быть полезным и государству и народу. Как утверждают, Лао-цзы встретил почтительное приветствие молодого человека довольно резко, заявив: «Те, о ком вы говорите, мертвы, и их кости превратились в прах — остались только их слова. Более того, когда у надменного человека появляется благоприятная возможность, он поднимается вверх; но если время против него, то его увлекает за собой сила обстоятельств. Я слышал, что хороший купец, глубоко запрятав свои богатства, прикидывается бедным, а надменный человек, полный всяческих достоинств, всё же на вид кажется глупым. Избавьтесь от самодовольного вида и множества желаний, от привычки втираться в доверие и необузданной воли. Они вам совершенно ни к чему — это всё, что я имею сообщить вам».
На самом же деле между этими двумя философами состоялось, оказывается, несколько дискуссий, но, к сожалению, их речи не сохранились. Говорят, что Лао-цзы заметил: «Если бы Дао можно было предложить для продажи людям, не нашлось бы ни одного, кто не предложил бы его с готовностью своему князю; если бы его можно было подарить людям, каждый захотел бы подарить его своим родителям; если бы можно было объявить о нём людям, то каждый человек с удовольствием объявил бы о нём своим братьям; если бы его можно было передавать людям, то кто бы не пожелал передать его своим детям?» Потом старый мудрец объяснил, что о Дао нельзя сообщать таким образом, равно как нельзя его передавать, используя глаза и уши или другие физические органы чувств. Его могут познать только те, кто способен принять это своим сердцем. Оно приходит с небес; оно даруется небесами. Оно принимается любящим небеса и известно понимающим их.
Рассказывают, что когда Конфуций собрался уходить, Лао-цзы сказал ему: «Я слышал, что богатые и знатные люди делают прощальные подарки; ну а небогатые и незнатные, но хорошие люди говорят на прощание искренние слова. Я не богат и не знатен, но считаюсь хорошим человеком, поэтому одарю вас на дорогу такими словами. Тонкие и умные люди всегда близки к смерти, так как любят критиковать и судить других. Те, кто хорошо разбираются в практических делах и действуют с большим размахом, подставляют себя под удар, так как своими поступками и своими знаниями они раскрывают ошибки человечества».
Впоследствии Конфуций с присущей ему искренностью рассказал о своей обескураживающей встрече со старым учителем даосизма, Он не сделал ни малейшей попытки преуменьшить направленную против него критику и не утверждал, что понял Лао-цзы. Он просто сказал: «Я знаю, как летают птицы, плавают рыбы и бегают животные. Но бегун может попасться в ловушку, пловец — на крючок, а того, кто летает, может настигнуть стрела. Но есть дракон; я не могу сказать, как он, оседлав ветер, поднимается сквозь облака в небо. Сегодня я видел Лао-цзы и могу сравнить его только с драконом».
Критика Лао-цзы, по-видимому, была направлена против того, что он считал приданием особого значения интеллекту, чем отличалась конфуцианская система. Конфуций действительно разъяснил во всех своих учениях, что не является их создателем и совершенно не претендует ни на какое исключительное и непостижимое знание. Он признавался, что лишён того природного характера или благоприобретённых знаний, которые позволяли бы ему проникать в таинственный субстрат человеческого сознания. Он признавал также, что существуют тайны вселенной, совершенно выходящие за пределы понимания, и, будь у него время, он мог бы полностью посвятить его изучению «И цзин»[228] и других предметов, недоступных непосвящённым. Он считал, что существуют определённые ближайшие и необходимые идеи и концепции, которые следует понять и использовать. Если этими очевидными и естественными средствами пренебречь, то общество придёт в упадок, хорошее правительство канет в вечность, а народ дойдёт до ужасающих крайностей.
В повествованиях о последнем эпизоде из жизни Лао-цзы множество противоречий. Рассказ об окончательном уходе Лао-цзы через северо-западную пограничную заставу опирается на авторитет историка Ханя. Его трудно согласовать с повествованием, содержащимся в третьей книге Гуань-цзы, писавшего в IV столетии до н. э. Он описал смерть Лао-цзы и толпу плакальщиков, собравшихся по такому торжественному случаю. Однако история, сохранённая Ханем, получила самое широкое распространение и, независимо от того, является ли она скрупулезно точной или аллегорической, безусловно более содержательна. Красота изложения и предлагаемые ею драматические ситуации стали неотъемлемыми частями даосизма и, следовательно, имеют полное право быть включёнными в настоящий обзор.
