Потеря флота вызвала полную перемену ситуации: победители в одну ночь превратились в узников африканского континента. «Мы теперь как дети, потерянные для родины-матери», – писали солдаты в письмах, которые за неимением кораблей уже нельзя было доставить адресатам во Франции.
В вымотанной растерянной армии начала распространяться моральная болезнь, которая была хуже африканского зноя, отсутствия воды, воспаления глаз и укусов москитов. «Переплываем моря, грабим деревни, разоряем жителей и насилуем их жен, – роптали бывшие парижские санкюлоты. – Рискуем погибнуть от голода и жажды. И ради чего все это?»
Не одно проклятие сорвалось тогда с уст солдат по адресу Директории, Бонапарта, офицеров, а пуще всего ученых. Все проклинали страну, которую изображали им в таких привлекательных красках. Даже генералы распускались до того, что бросали шляпы на землю и топтали их.
Уныние становилось всеобщим. Ему поддались и такие выдающиеся полководцы, как генерал Клебер (позднее принявший у Бонапарта Восточную армию), который в сентябре попросил разрешения вернуться во Францию. Теперь, когда для всей армии путь на родину был отрезан, каждый страстно мечтал о своем собственном возвращении. В связи с этим вспыхивали постоянные столкновения между рядовыми и офицерами. Среди рядовых ходили слухи о предполагаемом бегстве генералов. Солдаты несли вдоль побережья добровольно караульную службу, чтобы контролировать, кто садится на отплывающие сирийские и греческие корабли.
Историки утверждают, что как раз в этот период всеобщей подавленности и нарастающего разлада ярче всего проявился организаторский гений Бонапарта. Потерпев крушение в своих далеко идущих планах захвата Африки и Азии, встревоженный ходом событий во Франции, сталкиваясь с бесчисленными непреодолимыми препятствиями, главнокомандующий Восточной армией делал титанические военные и дипломатические усилия, чтобы утвердить французское господство в захваченной стране. Султана в Константинополе он уверял в своих дружественных намерениях по отношению к Порте, продолжал энергичное преследование мамелюкских войск, устанавливал в Египте новую административно-правовую структуру, проводил экономические и социальные реформы, рассматривал возможности строительства Суэцкого канала и одновременно делал все, чтобы привлечь на свою сторону аборигенов, доходя до того, что склонял своих генералов к женитьбе на мусульманках и к перемене вероисповедования (генерал Мену), даже официально провозгласил, что он сам исповедует учение пророка, только с некоторыми мелкими отступлениями ритуального порядка.
Столь же импонирующей, хотя и в несколько меньших масштабах, выглядела в это время деятельность Юзефа Сулковского.
11 августа 1798 года недавний герой, отличившийся под Александрией и пирамидами, стал главным героем кровавой битвы с конницей бея Ибрагима под селением Эль-Сальхия. Во главе двух гусарских эскадронов и конных стрелков он совершал дерзкие налеты на полчища вооруженной с ног до головы мамелюкской кавалерии и собственноручно сваливал с седла самых опасных противников. Отвага, решимость и полное презрение к смерти, выказанные им в этой битве, вызывали у всех удивление и восхищение. Под конец он рухнул на песок, получив две пистолетные пули и семь тяжелых ран от дамасских сабель.
Бонапарт, который и на сей раз наблюдал за сражением, произвел Сулковского в следующий чин: эскадронный командир стал бригадным.
Не прошло и шести недель с момента высадки в Египте, а «вековечный» капитан времен итальянской кампании чудеснейшим образом стал полковником.[17] Это позволяет уже со всей решительностью заявлять, что в предыдущие годы карьера Сулковского тормозилась
Второе молниеносное производство Сулковского заставляет некоторых его биографов делать выводы, заходящие еще далее. Они предполагают, что Бонапарт произвел Сулковского в командиры бригады только потому, что уже не верил в то, что тот долго проживет. Романтический Ортанс Сент-Альбен, основываясь на словах Бонапарта в одном из рапортов Директории, утверждает со всей серьезностью, что корсиканец обладал удивительным даром предвидеть близкую смерть подчиненных.
Но Юзеф Сулковский не погиб под Эль-Сальхия. Из его искалеченного тела извлекли пистолетные пули, рубленные раны очистили, а потом всего облепили пластырями. Этих пластырей он уже не снял с себя до гибели, которая наступила спустя десять недель.
Два с половиной месяца поправки после Эль-Сальхия, являющиеся одновременно последними месяцами жизни нашего героя, – это, по-моему, самый героический период его биографии. То, что он сделал в это время, лучше всего показывает, какая огромная физическая энергия таилась в этом романтическом рыцаре «слабого телосложения» и насколько необычными были его интеллектуальные возможности.
Тяжело раненный, чудом спасшийся от смерти, он уже не мог воевать. Поэтому он был направлен выполнять гражданские задачи и замялся главным образом сотрудничеством с сопровождающими армию учеными.
