Следующие недели внимание Сулковского приковано к планам строительства Суэцкого канала. Прикрепленный к научной экспедиции, занимающейся подготовкой этих планов, он в октябре должен был выехать с Бонапартом в Суэц для рекогносцировки. Назначение его не было случайным. Он обладал знаниями, необходимыми для этого, как и для составления арабского словаря или для изучения административной структуры Египта. Генерал Михал Сокольницкий, бывавший в свое время в Рыдзыне, утверждает в своих воспоминаниях, что Сулковский уже десятилетним мальчиком поражал окружающих каким-то гениально-простым проектом постройки канала в рыдзынских владениях. Да и Бонапарт во всех высказываниях о своем адъютанте подчеркивал его выдающиеся познания в инженерном деле.
Помимо разносторонней научно-организационной деятельности, помимо обычного выполнения обязанностей «первого адъютанта» командующего, Сулковский деятельно продолжал заниматься литературным трудом. «Выпускал перо только из руки, натруженной саблей», – скажет о нем позднее один из его французских товарищей. За последние месяцы он написал три больших произведения: «Письмо с Мальты», «Заметки о египетской экспедиции» и уже упоминаемое «Описание пути из Каира в Эль-Сальхия». Все вместе это могло составить порядочную книгу.
Египетские произведения Сулковского можно смело признать его лучшим писательским достижением. «Описание пути из Каира в Эль-Сальхия», а также некоторые фрагменты «Заметок о египетской экспедиции» и по сей день поражают красотой стиля, глубиной наблюдений и современным методом материалистической интерпретации социальных явлений. Сулковского в первую очередь интересовало положение египетских крестьян. Из этих произведений видно, как серьезно расценивал он декларацию Бонапарта об освобождении Египта из-под ярма беев и как много он возлагал надежд на улучшение жизни коренного египетского населения. Справедливо написал о нем один из польских историков: «Он старался улучшить судьбу египетских феллахов, поскольку ему не было дано, как он мечтал, облегчить долю польского мужика».
Уже одно перечисление произведений и занятий Сулковского на протяжении каких-то двух месяцев – с 28 августа до 22 октября – вызывает легкое замешательство. Просто трудно поверить, что со всем этим мог справиться человек, обессиленный потерей крови, с незажившими ранами, с ног до головы ослепленный пластырями, затрудняющими каждый шаг и доставляющими лишние муки. А ведь нужно еще помнить, что это необычное излечение происходило знойным африканским летом, которое может обессилить и оглушить самых здоровых европейцев.
В иконографии египетской экспедиции сохранился карандашный портрет Юзефа Сулковского, нарисованный художником Дютертром. По этому портрету можно составить себе некоторое представление о тогдашнем психическом и физическом состоянии нашего героя. Сулковский выглядит там человеком за сорок, хотя – по самому старящему подсчету историков – ему было от силы двадцать восемь лет. Нелегко поверить, что это изображение молодого человека, которого еще недавно принимали за «красивую девушку, переодетую мальчиком». Нет уже в этом портрете «львиного выражения, внутреннего огня, пламени, бьющего из глаз», которое так восхищало французских биографов Сулковского. Грустное, утомленное лицо. Выдавшийся вперед хрящеватый нос. Волосы явно поредевшие и точно слипшиеся от пота… Грустный вид отчаявшегося человека, в котором «внутренний огонь» служит только самосожжению.
Как складывались в это время отношения между Сулковским и Бонапартом? У историков мы не находим ответа на этот вопрос, а у творцов литературных легенд искать его не стоит. Единственным внушающим доверие документом, связанным с этим, являются воспоминания уже дважды цитированного библиотекаря египетской экспедиции А. В. Арно. Их этих воспоминаний мы узнаем, что Сулковский в Египте «осуждал своего командующего с нередко почти предельной суровостью» и что «ненавидел его, одновременно восхищаясь им».
Слова Арно в определенном смысле заслуживают особого внимания. В предыдущие периоды жизни Сулковский никому, за исключением, может быть, ближайших политических друзей, не жаловался на своего командующего. Еще за два месяца до отъезда в Египет, в Париже, уже зная о Бонапарте все, он несколько раз говорил о нем с Михалом Клеофасом Огиньским, ни словом не упоминая о своих обвинениях или претензиях. Если бы было иначе, то остывший впоследствии к Наполеону Огиньский не преминул бы написать об этом в своих «Записках».
Так что свидетельство Арно дает основание заключить, что только в Египте создалась такая ситуация, когда Сулковский уже не мог скрывать ненависти к командующему и даже перед французскими друзьями осуждал его с предельной суровостью.
