Таким вот печальным образом замкнулся круг жизни нашего героя. Путь, начатый в тени сфинксов рыдзынского дворца, окончился в каких-нибудь тридцати километрах от огромного, таинственно улыбающегося сфинкса Гизехского оазиса. Сулковский погиб не в лихой стычке с вооруженными мамелюками, а растерзанный толпой нищих жителей каирского предместья, которым сочувствовал всей душой во время своего пребывания в Египте.
На другой день начальник штаба Бертье передал краткий приказ полковнику Бессьеру: «Каир, 2 брюмера. Генерал-главнокомандующий приказывает вам, гражданин, послать людей для погребения убитых вчера разведчиков, чтобы не осталось никакого следа от происшедшего».
Скорбь, вызванная смертью Сулковского, была всеобщей и огромной. Когда просматриваешь документы египетской экспедиции, то даже удивление охватывает, что этот сумрачный, замкнутый в себе рыцарь-ученый сумел снискать себе столько симпатий. Утрату его переживали генералы и солдаты, ученые и художники. Превозносили его характер, мужество, ум. «Никого еще армия так не оплакивала, как первого адъютанта командующего», – писал один из хронистов экспедиции. «Он стяжал себе самое похвальное признание в армии и в кругу ученых», – заявлял генерал Рейбо. «Это был офицер, которого я любил больше всех», – скорбел безутешный художник Денон. «Мы все любили его», – еще через несколько лет вспоминал Бурьен.
Память Сулковского почтили и официально. Бонапарт, докладывая Директории о смерти адъютанта, закончил рапорт словами: «Это был многообещающий офицер». Спустя неделю по приказу командующего Восточной армией на северо-восточной окраине Каира началось строительство двух фортов, которые должны были охранять город от вторичного бунта. Один из них в память убитого повстанцами генерала был назван фортом Дюпои, второй – фортом Сулковсхого.
Через сто пятьдесят лет после описанных событий польский герой дождался чудесной эпитафии в книге дважды лауреата Французской Академии и профессора Сорбонны историка Марселя Рейнара:
«С Сулковским погиб великолепный представитель того поколения, которому было двадцать лет, когда рухнула Бастилия, один из тех молодых людей, которые полной грудью вдохнули воздух французской бури и посвятили себя служению новому идеалу. Столько других отреклись от него, когда время приглушило их горение, когда обстоятельства сыграли на их честолюбии. Они „возвысились“ или обратились к иным делам. Сулковский, умерший молодым, всегда служил только свободе, познанной им и так страстно любимой с той минуты, как только он вышел из отроческих лет. Вдохновляемый ею, он отдал ей свои обширные и поразительные способности.
Он любил ее исключительной любовью, всей силой несокрушимой воли и мощного ума… Он был якобинцем, этот польский Сен-Жюст, но только без заключительной гильотины».
Последние, три слова из характеристики Рейнгарда в сопоставлении с таинственными обстоятельствами гибели Сулковского во многом теряют свое оптимистическое звучание.
Начну с того, что приведу один документ. Просматривая переписку Общества польских республиканцев[18] в библиотеке музея Чарторыских в Кракове, я наткнулся на письмо, которое непременно должно войти в эту книгу. 14 августа 1799 года, то есть спустя десять месяцев после смерти Сулковского и через два месяца после кровавой битвы на Треббии, в которой был почти уничтожен легион Домбровского, не установленный по имени варшавский заговорщик писал находящемуся в Париже Юзефу Каласантию Шанявскому:
