Утро на Свалке начиналось не с солнца. Оно вообще редко начиналось одинаково: иногда в окно лезли тени, будто кто-то забыл выключить ночь; иногда просачивалась сиреневая рябь, как сбившийся фильтр погоды; иногда — вообще ничего. Только щелканье старого скрипта за стеной, где когда-то должна была быть система петухов, но от нее остался один кривой звук, похожий на огрызок «кукареку», застрявший в горле багнутого NPC.
Сегодня было хорошо.
Макс проснулся в гамаке — полосатая ткань с вытертыми краями держалась на чуде и ржавом крепеже. Над ним висел старый котел с пучками засушенной травы — больше для запаха, чем по делу. От него шел слабый аромат чего-то между шалфеем и испорченным скриптом благовоний. Макс потянулся, соскользнул ногами на пол и прошаркал к плите, обходя вешалку с курткой, все еще пахнущей дымом и пережаренным кодом.
Он кинул взгляд в окно. Там не было вида. Только лес, распадающийся на пиксели, и застрявшая в воздухе капля дождя — уже неделю не могла долететь до земли. Макс ее знал. Он называл ее «Суслик». Потому что почему бы и нет.
Он открыл дверь. Она, как всегда, попыталась сопротивляться, выдав хрипящий системный звук, но потом сдалась. Снаружи было прохладно, и это было приятно. Где-то трещал скрипт лягушки, не той, что Квак, а обычной, фоновой. Она зациклилась на одном «кв» и не могла перейти к остальной части.
Макс выдохнул и потянулся.
Он не думал об Исправителе. Не думал о смерти. Сегодня — не тот день. Сегодня был день жареной квазарятины и размышлений.
Он достал из ящика мутный синий корнеплод — местный аналог картошки, только с багом: при жарке она могла проигрывать звуки боевой музыки. Иногда — системный гимн, иногда — визг отрубленной головы из соседнего квеста. Сегодня — повезло. Просто хруст.
Он закинул ее на железную плиту, добавил масла — артефактного, с побочным эффектом «вероятность загустения времени» — и закрыл крышку. Потом прошелся по комнате, проверяя привычные мелочи.
Гамак — держится. Котел — не капает. Дом не изменился. Битая плита, где он жарил несуществующее яйцо. Сломанный интерфейс-чайник, который больше шипел, чем кипел. Ящик, в котором когда-то был артефакт, потом Квак, потом ничего — а сейчас валялся обрывок грязной ткани и игральная кость с тремя одинаковыми гранями. Макс поднялся, зевнул — и, не раздумывая, кинул камешек в сторону двери.
— Подъем, ублюдочный новый день!
Свалка не ответила. И это было приятно.
Он закурил. Не потому, что хотелось. Просто… хотелось. Привычка? Или баг в поведении? Он кивнул самому себе и начал утреннюю рутину: щелкнуть пару раз по чайнику — не сработал. Кувырнуть его на бок — зашипел. Облить кружку мутной водой из банки — та мгновенно прокисла, как всегда. Все шло по плану.
— Стабильность, — пробормотал он. — Вот она, настоящая роскошь.
Он сел на пороге. Не спеша. И только тогда понял: тишина. Не тревожная, не враждебная. Привычная.
Он вернулся внутрь, прихватив с порога Квака. Тот сидел в пыльной кастрюле, как будто так и надо, — лапы свесил наружу, глаза медленно моргали вразнобой.
Макс поставил его на край стола.
— Смотри, учись, — сказал он и повернулся к своей священной утренней задаче.
Варка кофе на Свалке — не искусство. Это ближе к магии крови и случайной сборке скриптов. Плита нагревалась неравномерно: иногда на ней появлялись всполохи интерфейса, иногда — рваные тени от несущей температуры. Макс взял свою эмалированную кружку с трещиной в форме вопроса, насыпал внутрь порошок, пахнущий чем-то между обугленным пластиком и мятой, залил мутной водой из фильтра.
— Сегодня, пожалуйста, без комков и воспоминаний, — пробормотал он, глядя, как жидкость дрожит на грани вскипания.
Квака не слышно. Значит, все нормально. Камень — в ящике. На столе — порядок. Относительный.
Он сел напротив лягушки, потянулся, щелкнул шеей.
И только тогда — начал думать.
Точка. Там, у развилки, где он впервые врезался в интерфейс. Где на секунду все замерло — и возник баг, пробивший систему. Где он
Он закрыл глаза.
Не было щелчка. Не было вспышки. Только ощущение… фиксации. Как будто мир на миг остановился, чтоб сфотографировать его изнутри. И потом — пустота. А после — он уже был
Он глянул на стену, где висела карта. Точнее — ее имитация: выцветшая салфетка, на которой кто-то когда-то пытался изобразить местность. Деревья, здания, баг-реки, схематичная метка: «здесь все умерло», «не ходить, взрывается», «возможно, кофе».
Он подошел к ней ближе.
— А если искать… такие места?
Свалка не имела границ. Вернее, имела, но они сдвигались, как глюки в текстовом квесте. Иногда ты возвращался в уже изученное — и не узнавал ни одного предмета. Иногда — наоборот: забытый угол ждал тебя, как старый друг, с тем же поломанным НПС на крыльце.