В отличие от гарнизонной школы, в которой ранее учился Сенявин, Кадетский корпус был замкнутым привилегированным учебным заведением. Новый регламент, утвержденный в 1752 году10, предписывал принимать в корпус учащихся лишь «с показанием гербов и дворянства». Более того, регламент запрещал принимать даже детей «малопоместных дворян» 2.
Общение с людьми из народа, которых дворяне именовали «подлыми людьми», было категорически запрещено кадетам, и инструкции дежурным офицерам требовали «всепремепно и ежечасно» оберегать воспитанников корпуса от такого общения. А так как в Кронштадте проживало мало дворян, кадетов не увольняли в город. Сам начальник корпуса должен был признать ненормальным то, что времяпрепровождение кадетов «заключается в одном токмо между собою обхождении» 3. Но соприкосновение с «неблагородными жителями» Кронштадта казалось столь недопустимым, что увольнения не были разрешены.
Одним из характерных проявлений буржуазных отношений, рождавшихся в недрах крепостнического строя, было появление и рост в России социальной прослойки разночинной интеллигенции. Обучением кадетов в корпусе были заняты лица недворяиского происхождения, что в какой-то степени сбивало дворянскую спесь у лучших и наиболее чутких учащихся: чувство благодарности и уважения к учителю-разночиицу должно было ослаблять чувство пренебрежения к «черной кости» вообще. По мерс того как разночинная интеллигенция и ее роль в культурной жизни страны возрастали, даже ярые поборники крепостнических устоев вынуждены были менять свое отношение к ней. Так, Сумароков писал, что нелепо относить к черни людей науки и искусства, которые нс являются дворянами. «Истинная чернь суть невежды, хотя бы они и великие чипы имели».
Но среди кадетов было немало оболтусов, третировавших учителей, как мужиков н чуть ли не как своих слуг. В 1764 году главный инспектор Морского корпуса Поле-тика писал, что «молодые дворяне к великому своему вреду не ииако учителей почитают, как за должников и наемников своих и думают, что сие не малым оскорблением дворянства будет, сстьли они в иеприлсжности, в своевольстве и продерзостях своих суду учителя подвержены будут». При таких обстоятельствах учителям очень трудно было заставить всех учеников заниматься. Считая, что такая практика «мешает в успехах и прилежании», Полетика предлагал дать учителям разрешение «штрафовать кадетов» за незнание уроков, «за дерзость» и за* другие проступки, шлепая их линейкой или лозой по рукам 4.
Но начальник корпуса Голенищев-Кутузов счел, что нельзя позволять разночинцам прикасаться к благородным рукам дворян-кадетов. Он разрешил учителям только стыдить своих учеников «разными образы». При этом Голенищев-Кутузов не упустил добавить оскорбительное для учителей требование «соблюдать благопристойность и малейшей подлости убегать». Наказывать же кадетов разрешалось только строевым офицерам корпуса.
Для характеристики духа сословной ограниченности и чванства, насаждавшегося в корпусе, следует остановиться на положении учащихся, которые готовились стать учителями. Хотя они были выходцами из нсдворяи-ских сословий, их необходимо было держать в корпусе,
так как иначе некому стало бы обучать кадетов. Кроме того, из них выходили учителя для других учебных заведении, а также геодезисты.
Этих людей — будущих учителей и воспитателей молодежи третировали и унижали па каждом шагу. На уроках они должны были сидеть за отдельными столами позади кадетов; после уроков они должны были прислуживать кадетам за обедом и ужином; питались они остатками от кадетской трапезы. А главный инспектор предлагал в наказание сажать кадетов на уроке за один стол с будущими учителями.
Среди начальства корпуса процветало барское пренебрежение к служебным обязанностям. Голенищев-Кутузов был высокообразованным моряком, но в корпусе он появлялся очень редко, особенно в период пребывания подведомственного ему учебного заведения в Кронштадте. Замещавший начальника полковник проживал в Кронштадте и бывал в корпусе почти ежедневно, но делами, по свидетельству Сеня вина, вовсе не занимался. Фактически корпусом управлял тот самый майор Голостенев, который принимал Дмитрия в 1773 году в кадеты. Это был человек посредственных познаний, весьма крутого нрава и «притом любил хорошо кутить, а больше выпить».
Строевые офицеры корпуса в отличие от учителей были дворянами и пользовались по отношению к кадетам широкими дисциплинарными правами. Но кропотливый труд воспитателей, как и всякий вообще труд, не соответствовал их барским взглядам на жизнь. Об одном из строевых офицеров, капитане Федорове, Сенявии писал, что он был небольшой охотник заниматься с кадетами, «а любил больше сам повеселиться».
