— Господин контр-адмирал! Нештатная ситуация на «Керчи»! — голос лейтенанта Соколова прорезал привычный гул мостика «Новороссийска», заставив Суровцева резко обернуться.
Валериан оторвался от тактической карты, которую изучал последние десять минут. Во взгляде офицера связи читалась тревога, плохо скрываемая за маской профессионального спокойствия.
— Что значит «нештатная ситуация»? — раздражённо переспросил Суровцев, подойдя к консоли.
— Сигнал общей тревоги, господин контр-адмирал. Все внешние каналы связи внезапно отключены. Запрос отправлен, но ответа нет.
— А другие корабли?
— Докладывают о странной активности на «Князе Пожарском», «Минске» и… — лейтенант не успел закончить фразу, когда система связи разразилась новым потоком сигналов тревоги.
— «Евстафий-2» сообщает о вооружённом конфликте на борту, — вмешался второй офицер связи. — Капитан запрашивает инструкции. Связь нестабильная.
Валериан Николаевич выпрямился, ощущая, как напрягаются мышцы спины. Интуиция, отточенная десятилетиями службы, кричала: началось. То, чего он опасался, происходило прямо сейчас.
— Объявить по эскадре боевую готовность, — отрывисто бросил контр-адмирал. — Щиты на максимум. Все системы проверить. Орудия в режим готовности, но не нацеливать. И держите постоянную связь с каждым кораблем.
— Есть, господин контр-адмирал!
Мостик моментально пришёл в движение — офицеры занимали боевые посты, техники активировали дополнительные системы, операторы наблюдения сканировали пространство на предмет любых аномалий.
— Господин контр-адмирал! — окликнул его лейтенант, отвечавший за внешнее наблюдение. — Перемещения в эскадре Хромцовой! Четыре крейсера меняют позиции!
Суровцев мгновенно вернулся к тактическому дисплею. Действительно, четыре боевые единицы — «Минск», «Великие Луки», «Евстафий» и «Диана» — отходили от внешнего периметра охранения и направлялись к центру формации, где располагалась «Паллада».
— Классический защитный ромб, — пробормотал Валериан, наблюдая за трансформацией построения. Такая формация использовалась только для одного — для прикрытия флагмана перед активными боевыми действиями.
— Вы думаете, они атакуют своих же, господин контр-адмирал? — негромко спросил старпом Смирнов, наклонившись к его уху.
— Если бы хотели атаковать, уже открыли бы огонь, — ответил Суровцев, не отрывая взгляда от дисплея. — Нет, тут что-то другое. — Он повысил голос: — Что происходит на «Баязете»? Есть связь с Брагиным?
— Пытаемся установить, господин контр-адмирал, — отрапортовал оператор, — но их каналы блокированы. Могу попробовать аварийную частоту.
— Делайте всё, что нужно. Мне необходимо знать, что там происходит.
Внезапно в дальней части мостика кто-то выругался сдавленным голосом. Суровцев обернулся — и увидел, как на главном обзорном экране гаснет привычное изображение космоса, сменяясь совершенно другой картинкой.
— Сигнал общего оповещения! — выкрикнул старпом. — Кто-то взломал систему трансляции!
— Блокируйте! — резко приказал Суровцев, уже понимая, что происходит.
— Не получается, господин контр-адмирал, — с паникой в голосе отозвался лейтенант связи. — Это резервный канал аварийного оповещения. Его невозможно отключить без полной перезагрузки всех корабельных систем.
На огромном экране, занимавшем почти всю переднюю стену мостика, появилось изображение мальчика в богато украшенном парадном мундире с золотыми эполетами и имперскими знаками отличия. Миниатюрная фигура на фоне державных символов Российской Империи выглядела хрупкой, почти игрушечной, но когда ребёнок заговорил, его голос прозвучал с неожиданной силой и властностью.
— Император, — выдохнул кто-то из офицеров, и по мостику «Новороссийска» прокатилась волна удивлённого шёпота.
— Я, Иван Константинович Романов, обращаюсь к вам, верные сыны и дочери Российской Империи, — начал юный монарх чистым, звонким голосом. — Не как властитель к подданным, а как человек к людям. Наша Империя в опасности. Не от внешних врагов, а от предательства внутри…
Суровцев застыл на месте, внимательно слушая каждое слово. Глаза мальчика-императора смотрели прямо в камеру с необычной для ребёнка серьёзностью и целеустремлённостью.
— … Птолемей Граус, первый министр, которому мой отец доверил благополучие Российской Империи, предал это доверие, — продолжал Иван, и с каждым словом его голос становился твёрже. — Он использовал свою власть не для защиты государства, а для разжигания гражданской войны. Не для поддержания мира, а для самоличного захвата власти. Ради своих амбиций он готов пролить кровь миллионов наших граждан.
Валериан искоса наблюдал за реакцией офицеров. Лица большинства выражали смесь недоверия и зачарованности. Некоторые хмурились, другие кивали в такт словам императора, третьи напряжённо переглядывались с коллегами. Но равнодушных не было — каждый на мостике был захвачен этим неожиданным обращением.
— Я не прошу вас умирать за меня, — произнёс император, слегка подавшись вперёд. — Я прошу вас жить для Империи. Для будущего, которое мы вместе можем построить. Помогите мне восстановить справедливость. Помогите остановить гражданскую войну, которую развязал Птолемей Граус ради своих амбиций.
Когда обращение императора закончилось, на мостике «Новороссийска» воцарилась мёртвая тишина. Но она длилась лишь несколько секунд. На экране появилось новое лицо — юная княжна Таисия Константиновна, старшая сестра императора и регент при нём.
Суровцев невольно отметил её поразительное сходство с покойным императором Константином — те же проницательные глаза, те же острые черты лица, та же особая манера слегка приподнимать подбородок при разговоре.
— Офицеры и космоматросы Российской Империи! — начала она хорошо поставленным голосом. — Я обращаюсь к вам не только как регент при моём брате, императоре Иване, но и как ваш товарищ по оружию. До недавнего времени я носила звание капитан-командора и, как многие из вас, присягала на верность Российской Империи и её законному правителю…
В отличие от брата, княжна говорила более формально, апеллируя к воинскому долгу и присяге. Она напоминала о династии, о традициях космофлота, о том, что истинная сила государства — в справедливости и законности власти.
— … Мне довелось видеть, как тирания первого министра и ему подобных разрушает основы Империи, — произнесла она с неприкрытой горечью. — Как страх вытесняет доверие, как амбиции одного человека ставятся выше интересов миллионов граждан. Настало время положить этому конец. Настало время вспомнить о присяге, которую каждый из нас давал не человеку, а Империи и её законному правителю.
Смирнов, стоявший рядом с Суровцевым, непроизвольно кивнул, соглашаясь с этими словами. Валериан бросил на него острый взгляд, и старпом смутился, опустив глаза.
Когда обращение княжны завершилось, тут же на экране появилось новое лицо — вице-адмирала Агриппины Хромцовой. Её жёсткие черты с характерным шрамом на подбородке были хорошо знакомы каждому офицеру имперского флота.
— Суки, — выдохнул Суровцев, не в силах сдержаться. — Так вот что она и Васильков задумали. Безостановочно палят в эфире, как и пушек, не давая опомниться!
Теперь всё встало на свои места. Хромцова действительно перешла на сторону Романовых — именно об этом он и предупреждал Брагина. Валериан почувствовал странное удовлетворение от того, что его подозрения подтвердились, смешанное с горечью от предательства.
— Я, вице-адмирал Агриппина Ивановна Хромцова, обращаюсь ко всем, кто носит форму ВКС Российской Империи, — начала она своим характерным низким голосом. — Сегодня я принесла присягу Его Императорскому Величеству Ивану Константиновичу. Не из страха и не из корыстных побуждений, а по зову долга и совести…
Речь Хромцовой была жёсткой, прямолинейной, без красивых фраз и эмоциональных призывов. Она говорила о предательстве Грауса, о его трусости в битве при Санкт-Петербурге-3, о его попытках уничтожить законного наследника престола. В её словах не было пафоса, только холодная, расчётливая логика опытного космофлотоводца.
— Я призываю вас помнить о присяге, — завершила Агриппина Ивановна. — Присяге, которую каждый из нас давал Империи и императору, а не временщику, возомнившему себя владыкой освоенной части галактики. Я уже сделала свой выбор, ребята. Теперь ваша очередь.
Экран погас, и на мостике «Новороссийска» воцарилась тишина. Но эта тишина длилась всего несколько мгновений. Внезапно эфир взорвался десятками голосов — от официальных докладов до испуганных восклицаний и звуков, которые нельзя было интерпретировать иначе как выстрелы и шум борьбы на палубах и отсеках кораблей.
— Что там происходит? — Суровцев подскочил к станции связи, где Соколов и операторы лихорадочно переключали каналы, пытаясь разобраться в потоке информации.
— Повсеместные волнения на вымпелах эскадры Хромцовой, — доложил старпом, не отрывая взгляда от экрана. — Экипажи разделились. На нескольких судах идёт открытая борьба за контроль.
— Конкретнее!
— «Князь Таврический» — перестрелка в командном отсеке, капитан забаррикадировался на мостике. «Минск» полностью перешёл на сторону императора, командование взял капитан третьего ранга Морозов. «Варна» и «Самарканд» остаются верны Граусу. «Керчь» молчит. «Севастополь»… — Ворошилов замолчал, прислушиваясь к передаче. — На «Севастополе» ситуация неопределённая, связь прерывистая.
— А «Баязет»?
— Полное молчание. Все каналы связи отключены.
«Брагин, чёртов идиот и растяпа», — подумал Валериан. Вероятно, Ефимов и его люди уже установили контроль над кораблём до того, как кавторанг успел предпринять какие-либо меры.
Суровцев повернулся к огромной тактической карте, занимавшей центр мостика. Строгий боевой порядок эскадры Хромцовой рассыпался. Корабли перемещались хаотично, некоторые стремительно меняли позиции, другие, казалось, дрейфовали без чёткого курса. Компьютерная система пыталась анализировать происходящее, присваивая каждому кораблю условный цветовой код — пока преимущественно серый, обозначавший неопределённый статус.
— Передайте на все корабли нашей эскадры: боевая готовность, — приказал Валериан Николаевич. — И подготовьте открытый канал связи для обращения ко всем.
Через несколько секунд связист доложил о готовности.
— Говорит контр-адмирал Суровцев, — начал он твёрдым, уверенным голосом. — То, что вы только что видели — измена. Вице-адмирал Хромцова нарушила присягу и подняла мятеж против законной власти Российской Империи. Я приказываю всем верным присяге офицерам и космоморякам сохранять спокойствие и выполнять приказы своих командиров. Все корабли, сохранившие верность первому министру, немедленно перестраиваются для защиты от возможной атаки мятежников.
Он сделал паузу, чувствуя, что должен добавить что-то ещё, что-то, что перевесит эмоциональные призывы Романовых.
— Помните: только единство Империи под руководством Сената и первого министра может обеспечить стабильность и порядок. Не позволяйте эмоциям и манипуляциям сбить вас с пути долга!
Эфир немедленно взорвался голосами — командиры кораблей вступали в перепалку, офицеры связи пытались пробиться сквозь шум и помехи, кто-то выкрикивал обвинения, кто-то требовал ясных инструкций.
— Кавторанг Коротченко вызывает «Новороссийск», — раздался в динамиках чёткий, командный голос. — Господин контр-адмирал, «Красный Кавказ» полностью под контролем верных нам сил. Экипаж подтверждает лояльность первому министру. Ждём ваших распоряжений.
— Тяжёлый крейсер «Нарва» вызывает контр-адмирала Суровцева, — вступил другой голос, более напряжённый. — Командир убит во время мятежа. Я, капитан второго ранга Зубов, принял командование. Корабль под контролем сторонников первого министра. Есть раненые, требуется медицинская помощь.
Одно за другим приходили сообщения с кораблей. Суровцев внимательно следил за тактической картой, где система автоматически отмечала лояльные Граусу корабли зеленым, а перешедшие на сторону императора — красным. Некоторые всё ещё оставались серыми — их статус был неясен.
— Итоговая сводка? — спросил Валериан, когда первая волна докладов схлынула.
— По предварительным данным, — ответил Смирнов, анализируя информацию, — тринадцать кораблей, похоже,, перешли на сторону Хромцовой, включая её «Палладу». Восемнадцать остаются лояльными первому министру. Пять имеют неопределённый статус — там либо продолжается борьба, либо командование не приняло решения.
— Плюс наши восемь крейсеров, не учитывая получивших повреждения в бою еще четырех, — Суровцев подсчитал соотношение сил, — это даёт нам двадцать шесть полностью готовых против тринадцати. Почти двукратное преимущество.
— Но у них «Паллада», — заметил Смирнов с беспокойством в голосе. — Линкор этого класса по огневой мощи равен трём-четырём крейсерам нашей эскадры. И не забывайте про «Афину» и «2525». Они хоть и повреждены, но всё ещё могут быть опасны.
— Значит, реальное соотношение — пятнадцать против двадцати шести, — подсчитал Валериан. — Всё равно преимущество на нашей стороне.
Контр-адмирал обвёл взглядом мостик. Офицеры работали с предельной концентрацией, но в их движениях читалось напряжение. Одно дело — сражаться с внешним врагом, и совсем другое — столкнуться с расколом внутри собственных сил…
Ситуация менялась с каждой минутой. Корабли обеих сторон маневрировали, занимая более выгодные позиции. Если начнётся открытый бой, победа наверняка будет за силами Грауса. Но это будет пиррова победа — гражданская война перейдёт на новый, ещё более кровавый уровень.
— Все корабли, верные первому министру, — снова обратился Суровцев по общему каналу, — занять позиции с сгруппироваться…
Валериан взглянул на тактическую карту, где точки кораблей неуверенно перестраивались, будто сами не знали, какую позицию занять. Ситуация балансировала на лезвии ножа…
На мостике «Паллады» Агриппина Ивановна Хромцова стояла перед такой же огромной тактической картой, где голографические проекции кораблей обеих сторон светились красным и зелёным. Её лицо, обычно бесстрастное, теперь выражало еле сдерживаемое разочарование.
— Тринадцать, — произнесла она вполголоса. — Всего тринадцать из тридцати шести.
— Есть ещё серые вымпелы, госпожа вице-адмирал, — осторожно заметил лейтенант Орлов. — Они всё ещё не определились, но капитаны склоняются к поддержке императора.
— В лучшем случает шестнадцать против почти тридцати, если считать крейсера Суровцева, — вице-адмирал покачала головой. — Всё равно слишком мало.
Прошло время и к сожалению для Агриппины Ивановны остальные «серые» вымпелы перекрасились в красных цвет противника. На наших картах зелеными обозначались наши корабли, красными — лояльные первому министру…
— Итоговый доклад по кораблям, — распорядилась она, выпрямляясь. — Кто подтвердил переход на сторону императора?
— Тринадцать вымпелов, включая «Палладу», госпожа вице-адмирал, — отрапортовал офицер связи, молодой лейтенант с залегшими под глазами тенями. — Плюс «Афина» и «2525», хотя они серьёзно повреждены и не смогут выдержать полноценный бой. Остальные по-прежнему в лагере противника…
Агриппина Ивановна нахмурилась. Расклад был хуже, чем она ожидала. План строился на предположении, что минимум двадцать кораблей перейдут на их сторону.
Впрочем, удивляться было нечему. За время правления Грауса многие офицеры сделали карьеру благодаря личной преданности первому министру. А кто-то просто боялся идти против системы, справедливо опасаясь репрессий в случае поражения. Странное чувство овладело Агриппиной Ивановной — смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, она наконец сделала то, что считала своим долгом. С другой — понимала, что шансы на успех таяли с каждой минутой.
— Мне срочно нужна связь с «Афиной», — распорядилась она. — Личный канал с контр-адмиралом Васильковым.
Через несколько секунд на главном экране мостика появилось моё лицо — усталое, но с живым блеском в глазах.
— Александр Иванович, передаю вам данные, — сказала вице-адмирал без предисловий, активируя дополнительный канал передачи данных. — Как видите, ситуация развивается не совсем так, как мы ожидали.
— Вижу, наша операция вступила в активную фазу, Агриппина Ивановна, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие в голосе.
— И, боюсь, не слишком успешно, — ответила вице-адмирал, и в её обычно бесстрастном голосе проскользнули нотки разочарования. — Тринадцать кораблей, Александр Иванович. Всего тринадцать из тридцати шести.
— Плюс «Афина» и «2525», — напомнил я, хотя прекрасно понимал, что наши корабли после обстрела Суровцева были боеспособны лишь номинально. — Пятнадцать против… сколько там у Суровцева?
— Тридцати с лишним, — Хромцова не скрывала горечи.
На мгновение мы оба замолчали, анализируя ситуацию. Я мысленно перебирал возможные тактические варианты, и судя по сосредоточенному выражению лица Агриппины Ивановны, она делала то же самое.
— В одном нам повезло, — наконец произнесла вице-адмирал, и её глаза блеснули стальным огнём, который всегда появлялся у неё перед решительными действиями. — Благодаря заблаговременной перегруппировке все наши корабли сейчас находятся в выгодной позиции. Суровцев далеко, а его союзники рассредоточены. Если мы ударим немедленно, сконцентрировав огонь на ключевых целях, у нас есть шанс на успех.
Хромцова увеличила часть тактической карты, показывая скопление «золотых» крейсеров вдалеке и хаотичную россыпь остальных вымпелов прежней эскадры Хромцовой.
— Смотрите, они только начинают перестраиваться. Если мы атакуем сейчас, то сможем нейтрализовать как минимум треть их сил в первые минуты боя. Это выровняет шансы.
Я внимательно изучил предложенный план. В нём была определённая логика — внезапная, сконцентрированная атака могла дать нам временное преимущество. Но я видел и серьёзные риски, которые, похоже, Хромцова недооценивала.
— План неплох, Агриппина Ивановна, — ответил я, тщательно подбирая слова. Спорить с вице-адмиралом в такой момент было рискованно, но и соглашаться с потенциально самоубийственной стратегией я не мог. — Но вы упускаете один важный момент. Корабли Суровцева стоят компактной группой. Это означает, что они могут мгновенно организовать коллективную контратаку.
Я передвинул курсор на карте, показывая возможную траекторию атаки и последующего контрудара.
— Смотрите сами. Мы атакуем ваших бывших товарищей, разбросанных по периметру вокруг «Афины». Допустим, выводим из строя пять-шесть из них. Но в этот момент крейсера Суровцева получат приказ атаковать наш «фланг» или «тыл», пока мы будем заняты добиванием вашей бывшей эскадры. И нам придётся либо разделять силы, либо подставлять уязвимые точки под удар.
Я увидел, как Хромцова слегка нахмурилась, обдумывая мои слова. Это был хороший знак — несмотря на свой боевой азарт, она всегда умела слушать и анализировать чужие аргументы.
— У нас не так много вариантов, Александр Иванович, — заметила она после короткой паузы. — Если мы не будем действовать решительно, Суровцев просто дождётся, пока все силы Грауса перегруппируются, а затем раздавит нас численным превосходством.
— Я понимаю вашу логику, — кивнул я. — Но повторюсь, что даже при самом благоприятном развитии событий мы сможем нейтрализовать максимум пять-шесть вымпелов в первой атаке. И это в лучшем случае. Затем, противник перехватит инициативу, и нас просто раздавят.
На лице Хромцовой отразилась внутренняя борьба. Всю свою военную карьеру она строила на решительных, часто рискованных действиях. Не раз её смелая тактика приносила победу в, казалось бы, безнадёжных ситуациях. Но сейчас, я видел, даже она начинала осознавать безнадёжность положения.
— Вы правы, Александр Иванович, — наконец сказала она с горечью, которую даже не пыталась скрыть. — Слишком большой перевес сил. Даже с учётом фактора внезапности и боеспособности моей «Паллады»… шансы минимальны.
Вице-адмирал отошла на несколько шагов от экрана, и я увидел в кадре часть мостика «Паллады» — офицеров, лихорадочно работающих на своих постах, мерцающие дисплеи, подрагивающие от напряжения индикаторы энергетических систем.
— Да уж, недолго мне пришлось послужить моему новому императору, — с горечью произнесла Агриппина Ивановна, возвращаясь в кадр и не отрывая взгляда от тактической карты, где силы противника постепенно перестраивались в боевой порядок. — Похоже, нас ждёт поражение, несмотря на все усилия.
Я понимал её чувства. После стольких недель вынужденного подчинения Граусу она, наконец, решилась поступить по совести — и теперь, казалось, обречена на поражение. Но я видел то, чего не видела она. Возможность, которая ускользала от её внимания, поглощённого традиционной боевой тактикой.
— Не торопитесь с честью умирать, уважаемая Агриппина Ивановна, — загадочно улыбнулся я. — А лучше послушайте, что нам следует сделать…
