Если Гитлер был убежден, что не сможет достичь цели прямым путем, то он не только шел на компромиссы, но и открыто действовал вопреки собственному учению, невзирая на то, что тем самым разоблачал себя и свое мировоззрение.[326] Мнение презираемых им широких масс интересовало его в подобных случаях настолько мало, что сосредоточение диктаторских полномочий в его руках уже тогда представляло собой громадную опасность. Как метко подметила газета «Тайме» от 25 марта 1939 г., «его комментарии о массах настолько же циничны, как и наши рекламные тексты». От народа, с историей которого он себя публично идентифицировал, он требовал веры в то, что лишь он один знает и в соответствии со своим предназначением добивается того, что является наилучшим для народа и государства. Вплоть до последних дней своей жизни ему удавалось убедить своих сторонников, что он действует «правильно», даже если многое казалось им непонятным или неверным. Не оставлявшая его очень долго и ставшая буквально притчей личная удача также использовалась им как доказательство того, что он избранник провидения. Немало способствовала этому и его внешняя уверенность, которую он сам после на удивление удачно сложившегося для него внешнеполитического решения в марте 1936 г. назвал «уверенностью лунатика».[327] Он целенаправленно и умело использовал свои выступления и интервью как средства проведения внешней политики и как официальные политические вехи. Произнесенные вслух слова, которым он как политик всю жизнь отдавал преимущество по сравнению с написанными, становились в его устах «руководящими указаниями и крупными дипломатическими акциями. Они служили прежде всего диалектическим средством выражения своей позиции как внутри страны, так и за рубежом». Гитлера мало смущало, что эти высказывания не всегда совпадали с положениями, изложенными им в «Майн кампф». Он никогда не соглашался изменять в письменном виде свои основополагающие мировоззренческие принципы, когда они начинали терять актуальность. Так, например, в феврале 1936 г. на вопрос французского писателя Бертрана де Жувенеля, почему он не хочет привести в соответствие с нынешним положением места из «Майн кампф», имеющие явно враждебную по отношению к Франции направленность, он ответил: «Вы хотите, чтобы я скорректировал свою книгу подобно писателю, выпускающему новое переработанное издание своих трудов? Но я ведь не писатель. Я политик. Все исправления я делаю в своей внешней политике, направленной на достижение взаимопонимания с Францией… Я вношу корректуры в великую книгу истории». Разумеется, умный политик умолчал бы обо всем том, что он написал в «Майн кампф» возрасте тридцати пяти лет, не имея дипломатического опыта. Однако, став государственным деятелем, он уже далеко не всегда выражал готовность открыто говорить о своих планах и целях. Когда удача его уже покинула, он, оценивая все, что он говорил и писал на протяжении многих лет, выразил мнение, что каждый политик должен учиться «говорить, ничего не говоря».
