Альберт Шпеер, архитектор Гитлера, а позже его столь успешный министр обороны, перешел на сторону Гитлера только в 1931 году, за два года до прихода национал-социалистов к власти. Таким образом, он еще застал Гитлера в роли политика-оппозиционера, которому приходилось мириться с критикой. Сам Шпеер происходил из крупнобуржуазной, богатой и образованной династии архитекторов, которая гордо причисляла себя к главнейшим семьям светского общества в Мангейме. «Конечно, в этом городе было не более… двадцати… семейств, которые обладали таким же влиянием. Многочисленные слуги соответствовали репрезентабельному облику… горничные носили белые переднички и черные платья… а слуги — фиолетовые ливреи с позолоченными пуговицами; а отец смотрелся особо роскошно», — так Шпеер вспоминает о своем детстве в феодальном отчем доме 73. Молодой отпрыск семейства мангеймского высшего общества воспитывался французской гувернанткой, а потом ходил в аристократическую частную школу. Как и его отец и дед, Альберт Шпеер изучал архитектуру. Работая младшим ассистентом в Техническом университете Берлин-Шарлоттенбурга, архитектор с консервативными убеждениями по настоянию своих студентов в середине 1931 года присутствовал на выступлении Гитлера. Говорят, что эта речь изменила всю его жизнь.
В своих воспоминаниях он описывает эту встречу так: «Гитлер вышел под бурные аплодисменты своих многочисленных сторонников. Уже сам восторг аудитории произвел на меня сильное впечатление. Но и его выход меня поразил. По плакатам и карикатурам я знал его в форменной рубашке с портупеей, с повязкой со свастикой на руке и прядью волос, спадающей на лоб»74. В таком виде Гитлер, который как хамелеон умел приспосабливаться к любому окружению, появлялся только среди своих сторонников из низших классов населения. Перед студентами он выглядел иначе. «Тут он вышел, — отмечает Шпеер, — в отлично сшитом синем костюме, явно демонстрируя свою гражданскую лояльность, все в нем подчеркивало впечатление разумной скромности… овации, длившиеся несколько минут, он отмел легко, почти с недовольством. То, как он потом начал свою… нет, даже не речь, а что-то вроде исторического доклада — тихим голосом, неторопливо и немного застенчиво, завоевало мое расположение… казалось, он свободно и открыто выражает свою тревогу о будущем. Его ирония смягчалась самокритичным юмором, а южнонемецкое обаяние казалось мне чем-то близким и родным… Изначальная застенчивость Гитлера вскоре исчезла; он постепенно повышал тон голоса, говорил все настойчивее, с гипнотической убедительной силой. Само впечатление поразило меня намного больше, чем его речь, из которой у меня в памяти сохранилось совсем немного… казалось, в конце Гитлер говорил уже не для того, чтобы убедить; скорее, он был убежден, что говорит то, чего от него ждет публика, превратившаяся в единую массу: словно то, что он заполучил власть над студентами и частью преподавательского состава второго по значимости высшего учебного заведения Германии, было чем-то само собой разумеющимся».
Этот человек во всем противоречил образу истеричного демагога, орущего фанатика в коричневой форме, которого ожидал увидеть интеллектуал Шпеер. На него произвело неизгладимое впечатление, что по окончании речи оратор национал-социализма вступил в критическую дискуссию о политике с академической публикой и без особого труда в ней победил. Шпеер пришел в крайнее возбуждение, долго ездил на своей машине по ночному городу и заехал в сосновый лес, чтобы пройтись там и привести мысли в порядок.
Вот, как ему показалось, и возникла надежда для пошатнувшейся от вечной грызни партий Веймарской республики, возникли новые идеалы, новое понимание и новые задачи. Коммунизм, который неотвратимо стремился к власти, можно было остановить, а в результате вместо беспросветной безработицы получить экономический подъем. Мельком упомянутая Гитлером «еврейская проблема» не показалась Шпееру достаточно весомой, и в январе 1931 года Альберт Шпеер вступил в НСДАП, получив членский номер 474481. Свои мотивы он выразил так: «Я не очень-то воспринимал себя членом политической партии: я выбирал не НСДАП, а Гитлера, который поразил меня еще при первой встрече, и с тех пор сила его убеждения так меня и не оставляла. Его ораторское могущество, своеобразная магия его достаточно неприятного голоса, соблазнительная простота, с которой он подходил к сложности наших проблем — все это смущало и приводило в восторг. Он покорил меня до того, как мне удалось это осознать»75.
В это время американский журнал «Vanity Fair»5 назвал Гитлера лучшим оратором своего времени 76.
