6 апреля 1920 года Гоффманн вошел в ДАП/НСДАП, от которой ожидал восстановления националистической Германии, устранения экономического кризиса, но в первую очередь — заданий для своего предприятия. Вскоре низенький, толстенький, жизнерадостный фотограф стал среди членов партии желанным гостем. Он поставил свою профессиональную деятельность на службу НСДАП и уже в 1920 году документировал все события в партии и фотографировал будущих лидеров нацистского движения. НСДАП была единственной партией Германии, у которой был собственный фотограф в лице Гоффманна. Вот только портрет Гитлера, который не хотел сниматься в студии, Гоффманну долго не удавалось сделать. Новоявленный политик со всей силой стремился к публичности, но избегал фотографий в прессе из боязни, что фотографию могут использовать для его розыска: в северной Германии НСДАП была запрещена, а Гитлер состоял в розыске. Таким образом Гитлер выдавал себя за «mystery man»9, надеясь еще больше увеличить интерес к своей персоне. «Сиплициссимус», самая знаменитая сатирическая газета Германии, задала вопрос: «Как же все-таки выглядит Гитлер?» Журналист и очевидец Конрад Гайден вспоминает: «На собраниях, благодаря изощренным световым трюкам, Гитлеру удавалось оставаться невидимым. Благодаря тусклому, затуманенному свету видно было только его худую фигуру и торопливые движения»9. Напрасно Гоффманн предлагал главе НСДАП все возможности современной фотопублицистики. Тот отмахивался, но всегда ценил значительный талант своего товарища по партии, с которым его, кроме всего прочего, связывал интерес к живописи и скоростным автомобилям. Гоффманн пригласил его к своему «двору». Богемная атмосфера и дух деятелей искусства в доме Гоффманна очень нравились Гитлеру, который, как он сам часто подчеркивал, вынужденно занимался политикой — исключительно для спасения Германии, а в душе всегда чувствовал себя художником. К тому же он ценил фотографа, любившего выпить и вкусно поесть, за то, что у него Гитлер нашел свой второй дом. Гитлер называл Гоффманна «моим дорогим шутником». «Гитлер приходил к нам каждый вечер, — пишет Генриетта фон Ширах, урожденная Гоффманн, дочь фотографа. — Отец спал, ему надо было вставать очень рано… Гитлер позвонил в дверь, и я его впустила. Он сел за наш огромный письменный стол и стал листать журнал… Я тем временем играла на пианино. Потом он взял табурет, сыграл мне польку и рассказал легенду о Нибелунгах»10.
В двадцатые годы, «время борьбы движения», когда сам Гитлер снимал крошечную комнату, он любил каждый вечер ходить в гости, посещая узкий круг избранных товарищей по партии. В доме хранившей ему верность семьи Гоффманнов Гитлер играл главную роль… Долгие годы он определял течение их семейной жизни, диктовал свои привычки, вмешивался в воспитание детей. Его вежливые просьбы всегда нужно было исполнять: в присутствии Гитлера заядлый курильщик Гоффманн не имел права закурить сигарету, и это в своем собственном доме. Несмотря на сложившиеся между ними доверительные отношения, он так и остался «господином Гитлером», а позже — фюрером.
Когда фотограф — как он сам писал — в октябре 1922 года получил из Нью-Йорка заказ на портрет Гитлера, он снова стал уговаривать своего кумира принять участие в фотосессии. Но как и раньше, фюрер утешал его перспективами будущего: «Зато вы будете единственным человеком, который всегда сможет меня фотографировать». Гоффманн покорился диктатору. «Как часто ему приходилось бороться с мыслью о том, как прекрасно было бы сделать хоть один снимок», — в романтизированной манере описывала эту ситуацию нацистская газета 11. «Когда он [весной] 1923 года однажды поехал на несколько дней с фюрером в баварские горы, он от греха подальше решил оставить фотоаппарат дома».
