К явлениям редукции относилось и наблюдаемое у него сужение интеллектуального горизонта, отбросившее его вновь на уровень представлений партийного руководителя местного масштаба. С конца 1942 — начала 1943 года он смотрел на войну не иначе как под углом зрения увеличенного до глобальных размеров «захвата власти» и уж, во всяком случае, был не в состоянии следить за её расширением, достигшим масштабов всемирного противоборства. Ведь и во «время борьбы» — так утешал он себя, — он противостоял подавляющему превосходству, был «одним-единственным человеком с маленькой кучкой сторонников»; война — это всего лишь «гигантское повторение» прежнего опыта:
Как это и соответствует процессу стремительного старения, он жалуется порой на то, что годы отняли у него страсть игрока и настроение азарта[506]. И в мыслях он всё больше живёт воспоминаниями, многословные возвраты к давнему прошлому, наполнявшие его ночные монологи, имели, несомненно, характер старческой ностальгии. Точно так же при принятии военных решений он часто ссылается на опыт первой мировой войны, и его интересы в области техники вооружений совершенно определённо и все одностороннее ограничиваются системами традиционного оружия. Он не понял ни решающего значения радарной техники и расщепления атома, ни ценности ракеты типа «земля — воздух» с тепловым наведением, ни торпеды с акустической системой самонаведения, а также запретил серийное производство первого реактивного самолёта «Ме-262». Со старческим упрямством прибегает он тут ко все новым, нередко не относящимся к делу возражениям, отказывается от принятия решений либо меняет их, изводит своё окружение лихорадочно воспроизводимым цифровым материалом или уходит в дебри психологических аргументов. Когда вырезка из газеты, рассказывавшая о британских опытах с реактивными самолётами, всё же вынудила его в начале 1944 года разрешить, наконец, строительство «Ме-262», он, чтобы хотя бы в чём-то оставить последнее слово за собой, приказал вопреки советам специалистов конструировать этот самолёт не как истребитель для борьбы с совершавшими налёты воздушными армадами союзников, а как скоростной бомбардировщик. При этом он безапелляционно сослался на слишком большие физические нагрузки на лётчиков, а также заявил, что как раз более быстрые машины оказываются в воздушном бою более неповоротливыми, — к этому и свелась вся его аргументация, и в то время как города Германии превращались в руины, он не только не разрешил даже опытного использования самолёта в роли истребителя, но и в конце концов вообще запретил обсуждать эту тему[507].
Естественно, дискуссии, в которые ему приходилось вступать, умножили его и без того чрезмерную недоверчивость. Нередко он через голову своих ближайших военных сотрудников запрашивает сведения у нижестоящих штабов и иной раз даже посылает своего армейского адъютанта майора Энгеля самолётом на фронт для перепроверки обстановки. Офицеры, прибывшие из района боевых действий, не должны были до приёма в бункере фюрера ни с кем разговаривать на военные темы, в том числе и с начальником генерального штаба[508]. Будучи одержим манией контроля, Гитлер восхвалял в своей организации дела то, что было как раз одним из её основных недостатков, — он заявлял, что и на Восточном фронте, несмотря на его гигантскую протяжённость,
