Изоляция от мира. — Застольные беседы. — Явления редукции. — Медикаменты и болезни. — «Кризис фюрера» — Нет тотальной войне. — Мартин Борман. — Уход от реальности. — Подлинная действительность. — «Поистине золотой век». — Окончательное решение. — Мечты о жизненном пространстве. — Новое законодательство о браке. — Аннексии. — Коренное противоречие национал-социализма. — «Mussolini defunto» («Муссолини — покойник»). — У Гитлера растёт решимость.
С самого начала русской кампании Гитлер ведёт замкнутую жизнь. Его ставка, служившая одновременно и ставкой Верховного командования вермахта, после возвращения из Винницы опять располагается в обширном лесном массиве за Растенбургом в Восточной Пруссии. Густая сеть стен, колючей проволоки и минных полей надёжно окружает систему разбросанных бункеров и наземных зданий, порождающую своеобразное настроение уныния и монотонности. Современные наблюдатели метко окрестили её смесью монастыря и концлагеря. Узкие, лишённые каких-либо украшений помещения со скромной деревянной мебелью резко контрастируют с помпезностью прошлых лет — со всеми этими просторными залами, широкими перспективами и рассчитанным на эффект расточительством в Берлине, Мюнхене или Берхтесгадене. Иной раз создавалось впечатление, что Гитлер ушёл в пещеру. Итальянский министр иностранных дел Чиано и сравнивал обитателей ставки с троглодитами и называл тамошнюю атмосферу удушающей:
В начальные месяцы войны Гитлер ещё выезжал на фронт, бывал на полях сражений, в штабах или лазаретах. Но уже после первых неудач он стал избегать встреч с действительностью, отступая в абстрактный мир столов с военными картами и обсуждений фронтовой обстановки; начиная с этого времени, он воспринимает войну почти исключительно в линейно-числовом выражении на бумажных ландшафтах. И его появления на публике становятся все реже, он испытывает боязнь перед такими парадными выступлениями, как прежде, поражения разрушили вместе с его нимбом и силы, поддерживавшие стиль его поведения; а когда он впервые освободился от манеры держаться с монументальностью памятника, то почти без какого бы то ни было перехода проявилась и та перемена, что произошла с ним, — усталый, с опущенными плечами, подволакивая одну ногу, передвигается он по помещениям ставки, тупо взирают лишённые блеска глаза на безжалостном, одутловатом лице, подрагивает левая рука — это заметно сдавший физически, ожесточившийся и, по его собственным словам, измученный меланхолией человек[498], все глубже увязающий в комплексах и ненавистях времён своей молодости. И какой бы сильный отпечаток ни наложили на облик Гитлера его застылые, статичные черты, всё же при взгляде на эту фазу невольно думаешь, что являешься свидетелем быстро прогрессирующего процесса редукции, но в то же время кажется, что именно в редукции и проступает как раз его неискажённая, истинная сущность.
Изоляция, на которую обрёк себя Гитлер после конфликта с генералитетом, ещё более усилилась после Сталинграда. Он часто сидит в одиночестве, предавшись своим мыслям, погружённый в глубокую депрессию или с отрешённым взором предпринимает короткие бесцельные прогулки в сопровождении своей овчарки по территории ставки. Над всеми отношениями здесь царит какая-то напряжённая подавленность:
