Я сложил аккуратно газетный обрывок и спрятал его в карман. Попрощался с Анри и вышел в серый сумрак вечернего города. Прогулка быстрым шагом по набережным всегда помогала обдумать сложную ситуацию. Что же мне делать в конце концов? Если Алжирскому национальному движению понадобились поддельные документы, почему бы им не помочь? Я ведь и раньше сотрудничал с организациями, что боролись во имя одной великой цели, но при этом не выносили друг друга. Во время войны я не спрашивал, кто к нам обратился: рабочие-иммигранты, НОД или «Комба». Теперь я свободен в выборе, полностью независим. Однако меня смущали два существенных факта. Во-первых, кровавые вооруженные столкновения между Движением и Фронтом. Во-вторых, пресловутые деньги. Даже не сумма в десять миллионов за сто удостоверений повергла меня в смятение. Ремесло фальсификатора требует дорогостоящих материалов, специального оборудования и должно хорошо оплачиваться. Мое время, мои силы тоже недешевы. Весь вопрос в профессиональной этике. С чего вдруг они заранее оценили мой труд? Лучше все-таки посоветоваться с Жансоном, а потом уж принять решение. Мы как раз собирались встретиться завтра у Марселин, обсудить текущие заказы и потребности сети.
Через неделю мне позвонил Филипп и приказал тоном, не терпящим возражений:
– Адольфо, приходи немедленно. Есть разговор.
Я бросился к нему сломя голову в панике и тревоге. Неужели что-то стряслось? Они с алжирцем повздорили, подрались или хуже того…
Филипп заявил с порога:
– Адольфо, рад тебя видеть! Твой алжирец – интересный образованный человек! По сути, у них такое же Сопротивление, как и у нас когда-то. Если у тебя есть другие, такие же, присылай их ко мне без разговоров.
Я невольно улыбнулся, представив себе это невероятное содружество.
Оказалось, что они разговорились о классической музыке, о литературе, о философии. Потом перешли к военным будням и нацизму, угрожавшему алжирцам и евреям в равной мере.
Мы с Филиппом тоже долго беседовали. Я потихоньку нащупал в кармане половину газетного листка Анри и успокоился. Неделя прошла, мне предстояло дать ответ. Еще раз поблагодарил радушного хозяина за гостеприимство, попрощался с ним и опрометью помчался в кафе «Сен-Клод». Наверное, эмиссар Алжирского национального движения с просьбой о сотне французских удостоверений меня заждался.
– Откажись! – посоветовал Франсис, наведя справки. – Движение сотрудничает с полицией и сдает ей наших.
Сел подальше от посетителей, ото всех любопытных и нескромных, любящих подслушивать чужие разговоры. Устроился в глубине кафе, в углу, за тем же самым столиком, который мы с Анри облюбовали неделю назад. Человек с заурядной, незапоминающейся внешностью, лет сорока, приблизился и подсел ко мне. Достал из кармана половину газетного листа и выложил на стол. Я присоединил к ней свою часть. Печальные глаза навыкате, широкая круглая физиономия. И странные маленькие проворные ручки-паучки, совсем не подходящие ему, будто он их одолжил у кого-то другого. Полицейский под прикрытием? Вполне возможно. А может быть, и нет. Некоторое время мы молчали. Он рассматривал меня, я – его. Наконец я нарушил тишину:
– Послушайте. Я долго думал над вашим предложением и решил отказаться. Мне с этой работой не справиться.
Он нахмурился с видом явного разочарования. Я сделал вид, что мне неловко, что я искренне огорчен тем, что подвел его.
– Вы ведь всё разузнали обо мне, правда? О моем участии в Сопротивлении во время войны?
– Да.
– Вам также известно, что я еврей… Не подумайте, будто я расист, однако… Они ведь арабы, а мы с арабами не очень дружим…
Незнакомец кивнул. Судя по всему, он меня понял.
