— В общем, ни при чем, конечно… — Виктория даже рассмеялась и принялась довольно загадочно меня рассматривать — так, что я чуть не потерял главную мысль.
— Вика, я очень прошу тебя об одном…
— Ну?..
— Пойдем в ресторан, а?..
Она пожала плечами, потом догадалась:
— И там ты мне расскажешь, чем я могу тебе помочь?..
— Н-нет, но.. В общем, это и есть моя просьба.
— Только и всего?.. Сейчас, что ли?..
Пока мы ждали, когда подойдет к нам официант, я развлекал Викторию содержательной повестью о производстве бумаги. Мне казалось поразительным, что изобрели ее в Китае еще до нашей эры. Сначала бамбук резали и разминали, затем это месиво разводили водой, добавляли клей и отливали в форму. Потом форму трясли, вода уходила, получался лист. Его клали под пресс между слоями сукна и сушили.
Виктория нетерпеливо спросила:
— Ну где же твой официант?..
Я обиделся:
— Ты думаешь, он знает о производстве бумаги больше?
Виктория даже не расслышала, она уже кому-то улыбалась и махала рукой. Оказывается, за каким-то там столиком у нее объявился знакомый. Он, кстати, уже спешил к нам так, словно знал о производстве бумаги больше всех.
Они расцеловались с Викторией, и она представила его:
— Мой друг Сережа. Замечательный альт-саксофонист.
Меня, я понял, рекомендовать никто не собирался, поэтому я произнес сдержанно:
— Владимир Москалев — замечательный руководитель группы из проектного института.
Альт-саксофонист пожал мне руку и хорошо так подмигнул, будто оценил мою сдержанность.
У него было жесткое сухое лицо, ястребиный нос и прямой выразительный взгляд: «Ну-ну, замечательный руководитель группы! Пока ты мне нравишься!» И тут он так озабоченно справился о здоровье Виктории, что меня передернуло. Какого черта он лезет в дела, которые касаются только нас с Игорем! Но она рассмеялась и потрепала его по плечу. Противный, надо сказать, был жест. Слава богу, он быстро вернулся туда, к своим, но обещал не забывать и нас. Вот ведь как трогательно!
Прилизанный молодой человек в красной униформе из кримплена бездарно объявил в микрофон:
— Дорогие друзья, наш а-а-арке-са-тар а-начинает свою работу!
Виктория так зачарованно слушала их дежурное заезженное «начало работы», что я взял ее за подбородок и повернул к себе:
— Очнись, дорогая! Я сейчас расскажу тебе такое, что заткну этот их оркестр… куда-то далеко!
Она ударила меня по руке и презрительно усмехнулась. И тут я понял, что она согласилась пойти со мной в ресторан из жалости. Ну что ж! Есть чем утешиться: значит, не такой уж я скверный человек, если замужняя женщина еще считает возможным меня пожалеть!
Подошел официант, мы ему заказали там всякое, чтоб он не глядел на нас волком, и я продолжил:
— Я расскажу тебе то… что ни одна душа еще не знает… Только тебе и расскажу, а больше никому… Или некому… как хочешь…
Она смотрела на меня недоверчиво еще, но интерес в ней уже жил. Правда, я сам глядел на нее умоляюще… Но ведь и оркестр играл.
— Ну давай! — Она, ей-богу, подмигнула мне.
— Но сначала я должен дать какие-то общие пояснения…
— Давай общие, — разрешила она и приготовилась слушать.
Я откашлялся, поднял голову и хорошо поставленным деревянным голосом произнес первую, самую сложную фразу:
— С незапамятных времен… У великих олимпийских богов никакой Истории не было…
Виктория удивленно подняла брови и посмотрела на меня как на идиота. Я попросил ее никак на текст не реагировать, потому что я собьюсь, а тогда уж ничего спасти не удастся… ну и ни о каком состязании с оркестром не будет и речи. Она все поняла и одними глазами пообещала благоприятствовать мне. То ли ей нравились совершенно безумные трюки, то ли вид у меня был очень глупый, не знаю, что сыграло главную роль, но Виктория вдруг в одно мгновение превратилась в идеального слушателя, а тем самым и в меня вселила дух великого исполнителя. И я говорил далее (что, в общем-то, при других обстоятельствах просто немыслимо) шесть минут без единой заминки.
— С незапамятных времен у великих олимпийских богов никакой Истории не было. Ходили среди смертных полускандальные мифы, но вряд ли безответственные разговоры можно считать Историей.
И такое положение устраивало олимпийских вполне. Раз они бессмертны, значит, никаких забот о наследовании и продолжении славных традиций. Кроме того, не следует забывать и о том, что боги всеведущи. То есть что нужно, они знают и так.
Однако в этой атмосфере Зевсу все труднее и труднее было осуществлять общее руководство. Оправдывая неблаговидные поступки прецедентами, великие теряли всякий стыд и так извращали героическое прошлое, что у самих вяли уши. Поэтому разбирательство конфликтов зачастую сводилось к недостойному препирательству, а сделать выводы было практически невозможно, поскольку под рукой нет авторитетного документа.
Словом, чтобы хоть как-то поднять у богов чувство ответственности и тем самым оздоровить обстановку на Олимпе, Зевс однажды произнес:
«А что если… иметь нам свою Историю, а?..»
