В душе его разлад был полный. С одной стороны, ему хотелось немедленно кричать куда-то туда, вниз, своему начальнику отдела, сослуживцам и вообще этим червякам, оставшимся на планете: «О-го-го! Посмотрите, где я!» А с другой — он не мог понять хотя бы приблизительно: кто он здесь?.. Ему сказали — Логограф. Общается непосредственно с богами. Пишет им Историю. Даже появилось предположение насчет бессмертия. Но ему дали понять, что этого не будет. Причем, так дергались при этом, словно сами висели на волоске. Вообще первое, что открыл для себя Словописец в отношениях с богами, — все они страшно неуравновешенные, а строят из себя… особенно Эскулап. Зевс — тот еще ничего, хотя и главный.
Альт-Москалев встал, когда я смолк, постоял несколько секунд, затем посмотрел на Викторию, на меня…
— Ладно… сейчас… — только и сказал он и медленно направился к оркестру, напряженный и бледный, с прижатыми локтями и слегка отставленными кистями — так, словно у него к поясу были прицеплены два кольта и он готовился выхватить сразу оба.
Альт подошел к руководителю, и тот что-то взвинченно возражал ему, потом он сам стал отдавать приказания, микрофоны передвинули, в оркестре и на площадке произошли неуловимые изменения, эстрадка теперь походила на палубу маленького торпедного катера, где при объявлении тревоги суеты не бывает.
Тот, в краснокримпленовом, подошел к одному из микрофонов и стоял, зачарованно следя за Альтом, который неторопливо ходил с саксофоном, прижатым к себе, словно хотел нагреть инструмент своим телом. Наконец он остановился и долго стоял перед микрофоном — точно так, как это делает будущий чемпион, когда выбирает положение ног и корпуса перед штангой с рекордным весом. Наконец он обернулся к ударнику, и тот кивнул. Он оглядел остальных, те тоже кивнули. Альт дал команду краснокримпленовому, и в микрофон было объявлено странно взволнованно:
— Сегмент. Соло альт-саксофона.
Дальнейшее я помню довольно смутно.
Кажется, ударник блестяще дал вступление, похожее на дробь, предшествующую опасному цирковому номеру, и перешел затем на ритуальный индейский ритм. Альт-Москалев слегка подогнул колени и тут же выпрямился, отклонив свой проклятый инструмент вправо, и выплеснул при этом прямо мне в лицо трудно вообразимые рыдающие звуки, произведенные будто вовсе не саксофоном, а живым, колдовским голосом, а может, это у его сердца был такой голос. Перед глазами у меня возникло прекрасное в уродливой, устрашающей раскраске лицо шамана или его маска, он изрыгал огонь и был неотразимо притягателен, он вонзал кинжалы не в себя, а будто в меня, и они сладко впивались в тело, без боли и без крови, потом фортепиано давало короткую передышку, и тут же Альт-Москалев снова сгибал колени, потом коротко отклонил саксофон вправо, и все, собственно, было кончено. В тишине уже, одинокая, ныла моя душа, потрясенная наслаждением, а Москалев — Великий Альт — стоял рядом и застенчиво теребил листья лавра в своем венке, утешая меня тем, что я еще молод и у меня впереди большой и славный путь к успеху!
— Старик, прозаики созревают поздно… — говорил он, и Виктория была счастлива слушать его, она принадлежала Альт-Парису, выигравшему ее по лотерейному билету, но на этот раз в глазах у нее не было никакой вины.
О, как я ненавидел коварную Афродиту в тот вечер и как мне хотелось, чтоб поскорее наступило завтра, когда я сяду к своему кульману, а потом выйду перекурить с Игорем! Он, кстати, мне расскажет, как сыграла наша команда с «Динамо» Тбилиси. Впрочем, результат матча я узнаю из последних известий; в несчастном репродукторе я уже наладил контакт, и он говорит теперь не тогда, когда хочет, а тогда, когда надо. Замечательный репродуктор! И никакой он теперь не несчастный. Нормальный репродуктор, и все — будь здоров!
— Ладно… — тяжело выдавил я это слово. — Пойду. Дела у меня… можно сказать.
— Да какие дела! — фальшиво возмутилась Виктория, а оттого, что сама же почувствовала фальшь, рассердилась и с неискренним энтузиазмом обратилась к Альту: — Нет! Ты только посмотри, какое это свинство: приглашает, а потом сам уходит!
Из последних сил я изобразил для них кое-какую улыбку и жалко повторил:
— Да… дела у меня… значит, такие…
Ну и после каких-то еще там формальных слов и жестов с облегчением наконец расстались.
А на улице я сразу и почувствовал, что домой идти не могу. Над городом уже витали какие-то плотные липкие сумерки, они сгущались по всяким углам и едва-едва разрежались вокруг уличных фонарей со ртутными лампами. Где-то вдалеке прыгали дикие зарницы и ужасно действовали на нервы. Чувствовалось — резко падает давление, было и душно, и ознобно… В пустынной аллее гуляли хмельные от весны парочки. Они держались за руки или шли обнявшись и спрашивали закурить. Если бы я был с девушкой, ко мне, наверное, обращались бы реже. Я озабоченно думал, что по мне сразу все видно: не занят делом и вообще какой-то дефективный…
