Лидер Олимпа специально пустил эту фразу так, словно предлагая повод для размышлений. И расчет немедленно оправдался: идея показалась богам настолько занятной, что тут же решили иметь Историю. Незначительные разногласия возникли, правда, при обсуждении самой кандидатуры и статуса Историка. Разнимая дерущихся Марса и Нептуна, Зевс терпеливо втолковывал им:
«Коллеги! Поймите меня правильно: богу ведь позорно заниматься писаниной! Историком будет смертный».
«А вот и не позорно!» — запальчиво повторял Нептун, норовя за спиной у Зевса пнуть ногой Марса.
«Непа, остыньте! — увещевал Зевс. — Уж кому-кому, но не вам впадать в амбицию! Представьте сами: в Истории великих олимпийских — грамматические ошибки! Я уже не говорю о лексике и стилистике. Вы даже не знаете, что это такое!»
«А мне и не надо ничего знать! Я бог!»
«Ну ладно! Хватит трепаться!» — устало рявкнул Зевс, давая тем самым понять, что прения закончены.
На планету отправили Марса, чтобы он отобрал смертного — гуманитария, достаточно грамотного, но не выскочку, и, таким образом, буквально через пару дней в огромном пустынном кабинете за роскошным письменным столом появился тощий невзрачный субъект с маленькой, будто вытянутой из шеи, нервной головкой.
Этот единственный из смертных и стал тем, кого назвали Историком Олимпа…
Тут я замолчал. Виктория наклонилась ко мне и… да, поцеловала. Я потряс головой, чтоб сообразить, что к чему, как тут же обнаружил за нашим столиком альта-саксофониста. Он пришел к нам, у них за столиком тоже была пауза. Альт затравленно переводил взгляд с Виктории на меня и, кажется, догадался, что первый раунд за мной. Он встал, горько усмехнулся и не без достоинства произнес:
— Кажется, я недооценил руководителя группы…
Я утешил его довольно жестоко:
— Поначалу это случается почти со всеми.
Виктория промурлыкала:
— Мы с удовольствием послушаем тебя, о мой Чарли Паркер!
Альт сцепил зубы, у него катнулись желваки.
— Айл ремембар эприл, — произнес он негромко, а я суматошно и беспомощно бросился переводить это великолепно произнесенное название: «Я буду вспоминать апрель».
Может, я неверно перевел?.. Но ведь сейчас действительно апрель, дефективно поразился я умению Альта подобрать вещь к сезону. А он уже вспрыгнул на эстраду, взял чей-то инструмент, ему его, кстати, вручали с восторгом сами оркестранты, и направил его дуло прямо на нас.
— Перед вами сейчас выступит гость нашего оркестра — Сергей Москалев. Альт-саксофон! — брякнул в микрофон судья на ринге, он был все в той же красно-кримпленовой униформе.
Оркестр дал легкое вступление, а я все еще тупо смотрел на Викторию и не мог опомниться. Она рассмеялась:
— Да! Он тоже Москалев! Ты же не виноват, что у тебя распространенная фамилия. И он тоже…
Альт вступил в мелодию совершенно незаметно, его голос выделился плавно и легко, взлетел… и был так чист, светел и точен, что сомнений не оставалось: мне придется туго. А чутье подсказывало: он профессионал, значит, коронную свою вещь влепит в последнем раунде, сейчас… действительно… как-то рассеянно бренчало фортепиано, альт прикидывался лириком, грустил о своем апреле, что-то обещал, но техника… Боже мой, какая техника!
Виктория встретила его улыбкой, он тоже улыбнулся, и ни на что не претендовал, почти все зная наперед.. Альт потрепал меня по плечу, признавая, что поцелуй Виктории — моя законная награда за доблестное начало, а дальше…
— Я обещал… — Голос мой уже подводил меня, я сказал это «я обещал» так хрипло, что Виктория и Альт, рассмеялись, но так, необидно. Альт плеснул мне в бокал шампанского и посоветовал промочить горло. Я отпил глоток и попробовал произнести:
— Я обещал Историку переименовать тощего невзрачного субъекта.
Фраза прошла гладко. Виктория смотрела на меня тревожно и с надеждой.
— Так вот, — уже вполне уверенно и твердо продолжил я, — вместо Историка будет Логограф или Словописец. Прошу внимания!
Вознесение Логографа к великим олимпийским произошло действительно не только без триумфа, но даже с некоторым досадным конфузом. Акклиматизация в принципиально новой среде происходила столь тяжело, что вызвала у смертного жестокое расстройство желудка. Эскулап понимал, что новоявленный Словописец ни в чем не повинен, тем не менее не мог подавить отвращения, подавая смертному фталазол и стараясь ограничить контакты с ним до минимума. Вскоре желудок Логографа пришел в норму, однако олимпийский смертный долго еще не мог оправиться от нервного потрясения. Он словно бы потерял веру в себя, ходил как-то боком, постоянно прислушиваясь к чему-то и не доверяя собственным ощущениям.
