Парк круто спускался к реке и превращался в глухие заросли. Здесь уже никого не было. Весь в огнях, приближался большой пароход. Гремела «забойная» музыка, долетал смех — на палубе танцевали. Мощные динамики еще долго слышались, хотя пароход уже исчез.
Становилось все холоднее, густые кусты и лохматые деревья жеманно рядились в лунный свет. Я их не боялся, мне было все равно. Здесь же нашлось поваленное громадное дерево, словно специально придуманное для какой-то демонической сцены, и я на него сел перекурить.
И тотчас же опять во мне стали возникать и расширяться вот те самые строчки:
И тут вдруг над городом расцвел гигантский алый букет. Это было столь поразительно, что я невольно взглянул на небо, где и увидел своего друга монстра Трихолоноптерикса. Алые отблески, мигая, высвечивали лошадиные его губы и обросшие шерстью короткие уши. Он улыбался и кивал маленькой своей головкой, объясняя мне: «Это был салют…»
Тут же взлетел и рассыпался зеленый, желтый и опять алый фейерверк, а потом все так же беззвучно стали возникать разноцветные ярко-фантастические букеты, и зрелище это было столь захватывающим, что не оторвать глаз. Но тут я взглянул на часы и обнаружил, что уже половина четвертого, и меня охватил ужас: ведь такие яркие галлюцинации — это же… «скорую» вызывать надо!
К рассвету я выбрался наконец к трамваю, кое-как успел дома привести себя в порядок и тут же, призвав все свое мужество, отправился на работу. Как-нибудь до конца дня продержусь.
В нашей комнате справа от меня сидит Оля Клименко. Мы с ней общаемся нечасто, она человек трезвый и уравновешенный: молодая мать двоих детей. Но тут я не удержался и поделился с ней:
— Вы знаете, Олечка, сегодня в половине четвертого в городе был салют!
Моя шутка не показалась Оле интересной, она решила, что я просто хочу заявить о своем остроумии таким вот глупым манером.
— Вам хорошо, вы каждую ночь можете салюты наблюдать.
— Да правда же, Олечка, я своими глазами видел… — заныл я, но не очень уверенно, потому что в это же время прикидывал, как бы встретиться с психиатром и всерьез потолковать с ним об этом «салюте».
К счастью, в наш разговор вмешалась Верочка и все прекрасно разъяснила:
— Вчера в городе проходил заключительный этап республиканского фестиваля молодежи и действительно был салют в половине четвертого.
— Значит, был-таки! Да?.. Был?..
— Ну конечно был! — удивленно подтвердила Верочка. — Это всем известно, что был. И в газетах писали: «Выпускники школ встречают рассвет».
Оля как-то скептически усмехнулась; по-моему, она и Верочке не очень-то поверила, полагая, что та просто помогает мне разыграть ее.
И вот… последняя фотография.
Она будет без номера. Номера даются, чтоб в случае инвентаризации и бухучета был порядок. А последнее и так отличается от всего остального именно тем, что последнее; запомнится и без номера, будем надеяться.
Я оставлю эту фотографию себе. Игорь возражать не будет. Да против чего возражать-то?.. Ведь есть же какие-то фетиши в этом («вещном» — сейчас любят говорить!) мире, которые… ну все равно что твои, почему-либо запрятанные, мысли. Хотя бы потому запрятанные, что они интимные.
С фотографии Виктория смотрит в объектив сосредоточенно, словно решая что-то самое главное. Она в теплом халате поверх шерстяной кофты, но плечи сдвинуты, она ежится, и ей все равно холодно. Глаза слегка сужены, — наверное, много света. Она здесь такая, что кажется — все знает о себе… и обо мне, об Игоре и Москалеве-Альте…
Этой фотографии ровно год, если отсчитывать с момента передачи семейных снимков мне.
Сейчас Виктория в больнице. Шансов почти нет. Последнюю операцию ей сделали на той неделе.
Мы с Игорем приходим к ней довольно часто, но не всегда вместе. Когда как получается.
Корпус, где лежит Виктория, стоит отдельно от всех остальных, среди старых каштанов. Асфальтированная аккуратная дорожка ведет к нему, прихотливо петляя среди пышных клумб, от которых по вечерам исходит густой пряный дух. Слабый ветер доносит его тугими волнами в окно к Виктории.
Дежурная сестра Люба обычно легко меня пропускает к Виктории и не очень назойливо торопит, чтоб я уходил. Она от души, видно, жалеет Викторию: «Такая молодая, красивая…»
Странная она сестра. Ей бы очерстветь, изо дня в день видя перед собой страдания, а она вот… Жалеет самым сердцем… Сестра подлинного милосердия.
На площадочке перед корпусом вокруг клумбы стоят широкие лавочки, выкрашенные салатной краской. Иногда здесь сидят или прогуливаются больные. Обычно они не обращают внимания на посетителей. И я очень удивился, когда ко мне решительно устремился такой больной и озабоченно спросил:
— Вы куда?
Я в недоумении пожал плечами:
— То есть как куда? В больницу, конечно.
— Уже нельзя! Двери закрыты. Все!
