Не скажу, что это было так легко — втащить дядю в квартиру и уговорить не тревожить блюстителей закона. Тем более что все мы волновались: вот-вот должны были собраться гости — приятели отца по институту, где он работал. Однако с приходом гостей все пошло как по маслу. Дядя сразу почувствовал, что он в центре внимания, и это ему явно льстило. Он шутил, смеялся и наконец предложил сыграть в преферанс. Легкая заминка возникла, правда, когда дядя Владислав перед самой игрой принялся уточнять: точно ли папины друзья — доценты? Но потом нашему Владиславу Аркадьевичу сразу повезло, он два раза подряд хорошо сыграл, и на щеках у него выступил румянец; в азарте дядя объявил «мизер» — есть такой ответственный момент в преферансе, — и тут ждал его печальный конец, потому что набирал он шесть «взяток», а это приблизительно то же самое, что выброситься с шестого этажа. Когда расписали результат, дядя встал:
«Ну-с, с меня хватит! — И внимательно рассмотрел каждого из партнеров. — Вы! Которые изображали из себя интеллигентных людей — доцентов! Как не стыдно! Я ведь сразу понял, что вы все здесь профессиональные игроки! До-цен-ты! Таким «доцентам» знаете где место?»
Ну… мы какое-то время волновались, потому что не знали, как дядя доехал. Однако скоро в институт, где работает отец, пришло письмо от дяди Владислава с просьбой принять самые строгие меры в отношении гражданина Москалева (гражданин Москалев — это мой папа), так как он издевался над заслуженным человеком, прожившим большую жизнь. В связи с чем мы и успокоились, решив, что дядя к себе домой добрался благополучно…
Виктория открыла глаза, усмехнулась:
— Врешь ведь все!
— Немножко вру! — согласился я.
— Я почувствовала… И даже почему-то решила, что этого дядю Владислава вы, в общем-то, любили…
Я кивнул, а она сама объяснила:
— Ну да! Ты ведь все рассказывал именно так совсем не потому, что был сердит на дядю Владислава… ты меня хотел развлечь!
Виктория с трудом вздохнула и прошептала:
— Я сейчас как-то остро все сознаю… именно сейчас, когда осталось мне… — Ее губы изогнулись, ей опять не хватало воздуха. — Ничего, я говорю… это интересно, наверное… Да, так я, значит, сознаю, что жить надо было совсем не так, как я жила… И ты, Москалев, тоже… живи лучше… Ты сможешь, я же знаю… И никогда больше не ври в своих рассказах… как бы тебе ни хотелось кому-то угодить…
Я молча и сосредоточенно покивал ей: мол, да, больше не буду… Это так просто…
А она прикрыла глаза и вдруг прошептала:
Она открыла глаза и улыбнулась:
— Видишь, эти твои стихи я запомнила… хотя и не учила их на память.
У меня налились слезами глаза, я встал, отвернулся, вздохнул и зачем-то спросил:
— Ты устала?
Она покачала головой, попросила:
— Расскажи о богах.
— А может, завтра?.. Ты устала.
Она положила тонкую сухую руку мне на колено.
— Расскажи сегодня… Завтра может не быть…
— Вика, — как можно мягче сказал я, — ну почему ты такая глупая?.. Ведь все будет отлично, ты же сама знаешь…
— Не надо. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Расскажи лучше о своих богах. Я хочу знать, чем все кончилось.
— Ладно. Все рассказать я не успею, потому что для развернутого повествования мне потребовался бы целый год. Тебе я изложу экспресс-конспект, как предлагал Эскулап. Помнишь?..
— Помню.
— Ну и прекрасно, значит…
Я задумался, как же все скомпоновать, чтоб было коротко и все-таки понятно. И решился:
