Он развел руками. И я уловил в его тоне какое-то странное торжество. Он с готовностью пояснил:
— До пяти прием. Завтра придете.
— Да вам-то что? — наивно спросил я у него. — Я договорюсь с сестрой, она пропустит меня. Она всегда пропускает.
— Не надо этого! — как-то визгливо запротестовал он. — Порядок здесь один для всех! Не надо нарушать! — Он взбоднул головой, и этот жест показался мне поразительно знакомым.
Я отступил на шаг и стал мучительно припоминать, где я этого субъекта видел. И тут же едва не вскрикнул от радости: вспомнил! Это был тот самый старичок — не старичок, который атаковал меня когда-то на остановке автобуса, обвинив в критиканстве, когда мне не понравилась надпись: «Превратим наш лес в зону отдыха…»
— Понимаете… — тихо сказал я ему, — если я сегодня уйду, а приду завтра, может статься так, что будет поздно…
— Не понимаю! — взбоднул опять старичок. — А вот если я доложу руководству, то вам вообще запретят всякие посещения. Это понятно?
Старичок вскинул головку и отвернулся от меня, так вот и окаменев в этой позе у самых дверей. «Через мой труп» — выражала его совершенно неподвижная физиономия маленького бульдога. Но в этой жалкой больничной пижаме он был просто трогателен, воплощая собой такой вот символ: человек-запрещение. Олицетворяющий Долг и… в пижаме. Замечательно! И мне так стало его жалко… Я вдруг понял, что он действует сейчас совершенно автоматически, причем из самых лучших побуждений: так он действовал на протяжении всей своей жизни и потому абсолютно убежден, что если он что-то запрещает, значит, еще живет, не прозябает, исполняет долг и таким вот образом превосходит всех прочих, которые не только не исполняют, но нагло нарушают. И еще: раз он что-то запрещает, значит, трудится! А кто не трудится — тот не ест. И, следовательно, кто не запрещает — тот… Даже язык не поворачивается. Так оно страшно.
В это время я увидел в глубине вестибюля Любу и замахал ей рукой, чтоб она подошла. Открыть дверь я не мог, ее охранял мой неожиданный попечитель.
Сестра дверь открыла, слегка отодвинула старичка в сторону, вышла, озабоченно поправила косынку, тихо сказала мне:
— Хуже ей… — И посторонилась, пропуская.
Но старичок вдруг оттолкнул меня и сам ринулся к двери, с усилием прикрыл ее, заявив категорически:
— Люба! Если вы его пропустите, я немедленно иду жаловаться главврачу. В больнице никакого режима! Ходят посторонние! Нарушают процесс…
Он вдруг схватился за сердце и прислонился к двери. Люба негромко пожурила:
— Вот видите, Сергеич, как оно. Поволновались — и уже хватает. Зачем вам волноваться, а?.. Идемте, валидол в ординаторской.
Виктория мне обрадовалась, улыбнулась и сразу сообщила:
— А я как раз о тебе сейчас думала… — Она прикрыла глаза и вдруг заговорила сосредоточенно, серьезно, словно о чем-то очень важном: — Ты знаешь, мне Игорь много о тебе рассказывал, прежде чем я тебя увидела… И в первую встречу ты показался мне… жестоким… А я редко ошибаюсь, у меня первые впечатления самые верные… я обычно потом начинаю ошибаться в человеке… А вот с тобой… так. Почему?.. Не знаешь?..
Ее лицо было зеленовато-бледно, и чувствовалось — так мало сил в ней осталось… Даже не сил, наверное… самой жизни… Но она и сама это отлично сознавала и чуть заметно улыбалась. На яркую улыбку тоже ведь нужны силы…
В горле у меня плотно стоял шар, я крутил шеей и объяснял, что уже лето, надо было бы как-то выбраться на рыбалку. Вот только она чуть наберется сил, и сразу поедем. Там я узнал новые места, где, значит, мало народу и все такое. Возьмем у Альта машину и… вот…
Она прикрыла глаза, кивнула:
— Да, конечно… — И тут же вздохнула как-то очень тяжело и обреченно. — Расскажи что-нибудь… — Как будто это было так просто: надеть на голову колпак с бубенчиками и что-то там прощебетать, прочирикать, чтоб только отвлечь ее и рассмешить в эти оставшиеся…
И я уже не стал спрашивать, что бы она хотела услышать, мне было тяжело…
— Ну, слушай, Вика… Да ты слышишь, или нет?.. Я ж не репродуктор, которому все равно, слушают его или нет!
Она едва различимо усмехнулась. Ну, слава богу, хоть так!
Начинаю с эпической фразы:
— Лет эдак десять тому назад была у нас замечательная семья…
— Почему «была»? — перебивает она и открывает глаза.
— Ты неправильно спросила. Не почему «была», а почему «замечательная»? Потому что десять лет назад мы все очень любили друг друга и все жили вместе, и сейчас мы, конечно, тоже все есть, и семья, стало быть, есть, но она уже далеко не замечательная, поскольку все разъехались по своим кооперативным квартирам и зажили как кому придется, все по-своему, то есть каждый стал вдруг неповторимой индивидуальностью.
— И любить друг друга перестали?..
— Н-нет, пожалуй!.. Но одно дело — любовь стационарная, а совсем другое — амбулаторная! Впрочем, я собирался совсем не о том рассказать. Был у нас, значит, дядя. Дядя Владислав, которого мы уже тогда любили весьма амбулаторно, но сам по себе он был личностью такой, что просто так о нем не скажешь.
