Только видела Клавдия, будто потускнел «ненаглядный». Сытый какой-то стал, вялый, раздражительный…
И однажды сказала ему:
— Раньше ты все с полуслова понимал…
— Ну и что?.. — угрюмо ответил.
— Теперь все не то. Пора нам с тобой расставаться…
Он и не шевельнулся. Показалось ему, что ослышался. Не могла Клавдия такое предложить. Но тут же весь встрепенулся и принялся кричать на нее. Что она такое задумала?.. Он ее любит, а она его бросает! И сморщился весь от собственной фальши… Замолчал, подошел к ней, поцеловал.
— Прости меня… — И ушел.
А Клавдии было легко — самая-то мука не в тот момент пришла, а позже… Когда вечер стал вечером, а комната — комнатой и прежняя работа — прежней работой, где надо держать себя так, чтобы никто ничего не заметил. А разве скроешь?.. Ну и чтоб ничего не выдумывать, Клавдия как-то и сказала: «Есть у меня ненаглядный мой…» И потом уже вроде бы привыкла так говорить. А вот как она все-таки выжила, неизвестно. Потому что и с «ненаглядным» приходилось встречаться по-прежнему и здороваться как ни в чем не бывало…
И никто не знал, что творится с Клавдией: ни отец, ни мать, ни подружки, и вообще ни единая душа в этом мире.
Ну, теперь уж можно сказать, кто такой этот роковой «ненаглядный». Допустим, Михаил Мазур — он. Фамилия да имя сами по себе никому ведь ничего не расскажут. Да только в Узловой многие сильно бы удивились, услышав, что именно Михаил — тот самый «ненаглядный»…
Только уже утром, где-то часов около восьми, Анатолий Егорович возвратился с линии, но все же по пути домой решил заглянуть в отделение, чтобы просто быть в курсе. И хотя усталость валила с ног, он шел к себе в в кабинет, испытывая странное удовольствие оттого, что гулкие и пустынные этажи выглядят как-то неожиданно иначе, чем днем, когда здесь суета и шум, когда вовсю кипит привычная дневная работа. А вот сейчас в отделении так тихо и даже… таинственно, что ли.
Однако у себя в приемной он вдруг натолкнулся на сгорбившуюся фигуру-призрак, столь же нереальную, как и вся эта пустынность и гулкость коридоров.
Мазур с удивлением узнал посетителя, но укорил мягко:
— Николай Павлович… Мы ведь договаривались, что вы больше не будете подкарауливать меня по утрам.
В глазах просителя — отчаяние. Едва слышно он выговаривает:
— Если бы вы только знали, Анатолий Егорович, как мне самому надоело унижаться! За двадцать лет я столько поклонов отвесил… мне даже ночью приснилось как-то, что я все время кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь… и будто не могу от этого избавиться, а врачи говорят: «Неизлечимо, неизлечимо…» Кошмарный сон!
Мазур открыл кабинет, пропустил посетителя, вошел сам и сел за свой стол. Руками он энергично провел по лицу, словно помогая себе таким образом снять усталость и собраться с мыслями.
— Ну что ж я вам скажу, дорогой мой Николай Павлович…
Посетитель так напряженно умоляюще смотрел на него, что Мазур раздраженно произнес:
— Да пройдите вы и сядьте, в конце-то концов! Ни от вас, ни от меня ничего уже здесь не зависит!
Дрожащими губами тот выговаривает:
— Значит… значит, это правда, что именно у нас вы забираете сто полувагонов для шабановцев? Боюсь даже верить, Анатолий Егорович… Боюсь…
Мазур упрямо наклоняет голову и жестко вздыхает:
— Да.
И тут проситель, кажется, бросится на Мазура, но вдруг, словно споткнувшись, он идет к столу и обреченно садится, опустошенно смотрит в одну точку и как-то страшновато молчит, здесь ощущается чуть ли не патологическое безразличие.
— Что с вами? — строго спрашивает Мазур, но тот безмолвен, и НОД встает, наливает воды в стакан, ставит перед ним: — Выпейте и возьмите себя в руки! Что это за… — он брезгливо взмахивает рукой, не находя слов.
— Мне… нельзя пить воду… — произносит наконец посетитель, и Мазур удивленно поднимает брови. — У меня одна почка… — поясняет гость, — после операции…
После долгой паузы Мазур наконец смотрит на часы: восемь тридцать. Может, Ревенко уже на месте? Он медленно снимает трубку и нажимает клавишу на коммутаторе:
— Александр Викторович?.. Это Мазур. Доброе утро. — НОД смотрит на своего посетителя и тяжко спрашивает у Ревенко: — Так что будем делать, Александр Викторович, с полувагонами для Шабановского отделения?
— М-да… — невнятно мычит Ревенко, потому что как раз в этот момент к нему вошел радостно возбужденный Сергей Павлович Нырков, он торжественно нес большой и красивый пакет.
— А ведь выполнили немцы обещание! Помните, Александр Викторович, делегация у нас была? Так вот это лично для вас — сувенир! Доставлен с оказией из-Москвы!
Ревенко жестом предлагает Ныркову сесть, а из динамика слышится голос Мазура:
— Я прошу вас… очень, Александр Викторович… — Он говорит это почти с болью.
Начальник дороги вопросительно взглядывает на Сергея Павловича, но тот интригующе показывает на красочный пакет и азартно спрашивает:
— Открыть?..
Ревенко мямлит в трубку:
— Гм… гэ… нельзя, это дело, менять приказы… Развалим, значит, дисциплину… на дороге. А у нас, это-дело, и так…
— Александр Викторович, я прошу… хотя бы… пятьдесят… снять с меня…
