— Опыт передовиков-узловцев? — не то спрашивал, не то робко утверждал заместитель, а Нырков обреченно взмахивал рукой:
— Иди!
Нет, не приносили облегчения Сергею Павловичу беседы с Ушаковым.
И так тошно порой становилось ему, так жалко себя, как бывало лишь в далеком детстве…
Раннее свое детство Сергей Павлович помнил совсем плохо. Какой-то плетень с дырой, в которую можно пролезть; скамейка на двух колодах, заросших рыжим мхом; луг, ставок и ручей; по весенним вечерам там гулко орали лягушки. Все это отрывочно, бледно и как-то бессвязно, так что уж и не знаешь, точно ли это было в детстве или где-то видел потом…
А что хорошо запомнилось, так это темный глечик со сметаной. Мать с отцом ушли, оставили Сергея одного. А он полез к сметане и разбил глечик. Убирал-убирал следы, а отец вернулся пьяный, сразу и увидел. Сгреб мальца, потащил за хату — и вожжами. Долго стегал и все приговаривал: «Чтоб порядок знал! Чтоб порядок знал!» Это хорошо запомнилось. После того бояться стал боли. Да не просто страшно ему было, а так, что и свет темнел перед глазами. От отца прятаться начал, чуть тот на порог, Сережка — под кровать. Потихоньку потом вылезал и — в сад. Тихим-тихим стал. И внимательным. Чтоб, не дай бог, опять под те вожжи не попасть. Рубцы на теле зажили быстро, а вот в душе след от них на всю жизнь остался. Ему тогда и пяти лет не исполнилось…
У отца трое сыновей было. Сережа — меньший. И нелюбимый. От вечного страха суетный да бестолковый — так его «недотепой» и звали. От отца неприязнь и к братьям перешла. Братья тоже Сережку лупили и потешались над ним, как умели…
Однако грех сказать, что не было у Сергея Павловича хороших воспоминаний, и самое главное из них — ярмарка. То на покрова, то на зимнего Николу…
Казалось, все село на ярмарку двигалось. Все на телегах, а кто и на трех-четырех, полным полно набито товару; обоз растягивался на целую версту. Земли-то мало было, промышляли кто чем: плотничали, сапожничали, грабарили, а то в извозе по целому году — тем и жили.
Сама ярмарка в памяти так и осталась, как впервые увидел: в грохоте, шуме, в мелькании лиц, запахов, криков. В центре — раскрашенная карусель с гиком, с музыкой — прямо чудо диковинное и сказочное, дух захватывало. А пряников да сладостей столько, что и глазами не охватишь. И овцы здесь же, рядом, и в шинках мужики «монопольку» пьют, и туши солонины горами, и лошади — каких только не увидишь, и сапоги на столбе — кто влезет, тому и достанутся. Музыка шарманок, и мычанье коров, и крики: «А вот ко мне подходи! А вот у меня бери!» И уже по рукам хлопают: «Полтораста — последнее слово! Ну! Даешь полтораста, и все — берем магарыч! Ну!?» А главное — чувство праздника, заразительное и пьяное какое-то, среди этих бесчисленных рядов с пирогами, жареной рыбой, пенькой, дегтем, вареной бараниной в котлах — пахло так, что скулы сводило. Все было здесь: кожухи, пшеница, яблоки, сапоги, иконы, будто какое-то невиданное пиршество. Ошеломительное чувство ярмарки не утихало и ночью. Подводы односельчане сводили вместе и под ними на духовитом сене спали. А лошадей выпрягали и с двумя сторожами отправляли в луга.
…Братья ночью как-то растолкали Сережку, потащили с собой. Он боялся с ними: не пойдешь — побьют, а пойдешь — неизвестно, чем дело кончится. Чувствовал, недоброе что-то они затевают. И точно, вздумали братья мешки с воблой украсть из балагана. Брезент вырезали из задней стенки, а Сережку поставили караулить. Ну, а он к отцу сбежал, разбудил его и все рассказал. Тот спросонья не разобрал что к чему, да так двинул Сережку, что у того нос на всю жизнь кривым и остался… В этом месте Сергей Павлович всегда крякал от обиды: вроде хорошее вспоминал — а вот на тебе! — опять дрянь какая-то…
А братьев хозяева поймали и так избили, что страшно было глянуть — черные лица у обоих.
Дорога выработала у Анатолия Егоровича Мазура привычку, которую обычно приписывают разведчикам: мгновенно засыпать, если есть возможность поспать. В вагоне ли, в машине, в кондукторском резерве… И безразлично, три часа предстоит ему отдыхать или двадцать минут. Так же легко он и просыпался: открывал глаза, в течение двух-трех секунд приходил в себя и сразу был готов к работе.
Но если спал он дома, отмечали одну за ним странность — не слышал Анатолий Егорович будильника. Звонок мог надрываться над самым ухом, а Мазур, проснувшись, никак не верил, что разбудил его именно будильник.
Тем не менее супруга Мазура, Анна Михайловна, всякий раз торопливо нажимала на кнопку звонка, чтоб не беспокоить мужа. Для него и лишние полчаса сна важны. А особенно сегодня — в среду, в самый тяжелый для начальника отделения дороги день.
