Дверь медленно открылась, из нее выплыла совсем другая Клавдия. Вмиг расчесанные блестящие волосы были наспех схвачены на затылке, чуть подкрашенные и совершенно теперь черные от волнения глаза были смиренно опущены, на щеках алел яркий на белой нежной коже румянец.
Михаил даже боялся посмотреть на нее — такой недоступно красивой представилась она ему в этот миг.
Коротко и завораживающе взглянув на смятенного кавалера, Клавдия колдовским своим голосом спросила:
— Так что, Мишенька?.. С чем опять пожаловал?
Она непринужденно устроилась в кресле, закинула ногу на ногу, сложила на груди руки.
И, запинаясь, краснея, стараясь не глядеть на нее, Михаил откликнулся, ругая себя за косноязычие:
— Да вот… понимаешь… у дедов там случилось что-то, темнят. Я так понял, что специально они меня выставили… будто поговорить им надо… ну и сказали мне, чтоб я сказал тебе…
— Они сказали тебе, чтоб ты сказал мне… Продолжай, Мишенька, не смущайся!
Михаил вдруг разозлился, упрямо прижал подбородок к груди, сдавленно выговорил:
— Сказали, чтоб ты не волновалась!
Клавдия расхохоталась и пожала плечами:
— Да я не волнуюсь! Лишь бы ты не волновался!
— Ну ладно! — Михаил встал, губы его от обиды кривились. — Меня Дорофей Григорьевич попросил — он пришел сразу к нам, а не домой…
— Ах, вот оно что! — понимающе кивнула головой Клавдия. Но заговорила совсем о другом — спокойно, словно не переставая раздумывать над собственными словами: — Ты, наверное, Мишенька, живешь как на облаке. Вот в аспирантуру готовишься, да? Книжки до поздней ночи читаешь? А что под ногами у тебя делается — так и совсем не видишь, да? И ни в ком не нуждаешься, верно?.. Жаль мне тебя, ей-богу!
Все так же обиженно кривя губы, Михаил процедил:
— Представь себе, ты угадала: меня интересует только дело! И никакой трагедии в этом не вижу!
— Ну-уу! Тогда быть тебе, Мишенька, большим человеком! Все великие люди были точно такими, как ты: дело — и все!
Михаил хотел бросить в ответ что-нибудь колкое, но не сумел и только спросил:
— А откуда, между прочим, ты об аспирантуре узнала?
Клавдия усмехалась, по-кошачьи выгнулась в кресле.
— Видишь ли, Мишенька, я маленький человек. Крупных задач не решаю, все ерунда какая-то — буфет, дом… И люди все вокруг маленькие: разговоры простые, какие-то неприятности или вдруг удачи — тоже незначительные, так я вот этим всем и живу. Утром, бывает, проснусь и чепухе какой-нибудь улыбаюсь: счастлива!..
— Ну ладно, — злобно махнул рукой Михаил. — Не хочешь говорить по-людски — не надо. А я, между прочим, шел к тебе…
— Не надо, Мишенька, красивых слов. Оставим это вообще…
— Так ты же не знаешь…
— Знаю! Не надо! — Клавдия вдруг съежилась в своем кресле.
Михаил медленно двинулся к двери, остановился:
— А все-таки, что там у дедов стряслось? Ты ведь наверняка знаешь?..
Девушка грустно кивнула и вздохнула:
— Анатолия Егоровича сняли…
— Да ты что! — Михаил жалко улыбнулся. — Ты соображаешь! — Он посмотрел на Клавдию еще раз и тут же понял, что все — правда. — Т-а-а-к! Ладно!
Но как только Михаил оказался за дверью, его тотчас же опалило сомнение: точно ли за отца он сейчас переживает? Не за себя ли?
Михаил даже сплюнул: «Чушь какая! — И сам себе скомандовал: — Скорее к ним!»
Однако дома было все по-прежнему: потолки не рухнули, везде сиял свет. Более того, и отец, и мать, и дед, и Дорофей Семак как ни в чем не бывало сидели за накрытым столом.
— Вот штука какая! — говорил назидательно дед Егор, держа в руке рюмку. — Который любит, у того по-настоящему душа за дело болит и к тому люди сами тянутся. А другой есть, вроде и за дело спрашивает, а видно — для себя старается. Оно ж сразу чувствуется, какой человек: как слова говорит какие, как голову поворачивает, как в глаза смотрит. И если человек нечистый, так он и к себе таких же притягивает, он их подачками кормит. Тот же Нырков кого собрал? Да Ушакова! Кабанова! И — чего не понимаю — Ревенко! Вроде ж был стоящий мужик! И не может он не понимать, что Анатолий делает для транспорта! Не имеет права! Ладно! Вон Мишка пришел, ему, считаю, можно налить!
Анна Михайловна запротестовала:
— Он еще читать будет, а утром — на работу. Не добужусь!
— А что он, дите малое? Сам за себя не скажет? Пусть скажет.
Михаил потоптался у дверей, жестом показал Анатолию Егоровичу, чтоб тот налил, а когда отец протянул ему рюмку, он в каком-то искреннем порыве произнес:
— Знаешь, отец, что я понял?.. Правильно ты влепил мне выговор за срыв восемнадцатого скорого! Можно я тебя поцелую? Чтоб ты просто знал, что я с тобой? И что я не просто твой сын, а мастер на дистанции пути в Узловой! Не где-нибудь!..
«Волга» резко объехала лужу, остановилась у палисадника Узловского отделения.
Сергей Павлович вышел из автомобиля, помог выбраться Ревенко.
— Ну что, Александр Викторович, весна! Денек какой! А ведь только март. Для хлебов хорошо, обильное таяние будет.
Ревенко поморщился, будто от кислого, так его раздражал оптимизм Ныркова.
— Пошли!
В кабинете Мазура к этому моменту уже собрались начальники отделов, сотрудники аппарата, начальники всех хозяйственных единиц.
