В ту ночь дед Егор совсем не сомкнул глаз. Бессонница давно выматывала, привык даже, но здесь вдруг, ни с того ни с сего, примешалось что-то иное. Спать Егор Матвеевич не спал по-прежнему, но стал вдруг видеть воспоминания свои так ясно, что даже жутко становилось временами. И цвета стояли перед глазами густые, сочные, и запахи слышались удивительно, вкус, даже тот, прежний, во рту ощущался. Раньше у него так никогда не было.
…Глаза у деда Егора открыты, слышит он, как редко и глубоко дышит Михаил. И тело свое слабое чувствует дед. А луна в окне громадная, словно капля ртути дрожит. И слышно, как машины едут и тормозят перед перекрестком у светофора. А сквозь все это вспоминается Егору Матвеевичу во всех подробностях гравюра из старого журнала «Нива». Со штришками особенными — теперь так не рисуют. Отец деда Егора, Матвей Власович, грамотный был, ему ссыльные давали журнал читать. На той запомнившейся гравюре была изображена помещица в чепчике и в длинной кофте. Запомнилось даже, как кофту называли — матинэ. Французское слово. На коленях у помещицы расстелено полотенце. Ниже, у ее ног, сидит няня. В большом медном тазу варится варенье. Няня берет ложкой пробу в блюдечко. Помещица грустно смотрит вдаль. Гравюра называлась «Все в прошлом». Пахла эта страница лампадным маслом. Запах шел от пятна в левом верхнем углу. И вот сейчас у деда Егора до боли стискивается сердце, и ядовитую эту боль особенно остро точат слова «все в прошлом».
Не хочется деду умирать. Пожил бы еще. А то, что смерть близко, дед знает. Всем телом чувствует. Не болит нигде, не ноет, а он ее ощущает. И хотя не отличался дед Егор особой чувствительностью никогда, скорее даже грубоватым его можно было б назвать, а вот тут эта гравюра какую-то злую, мутную слезу из него выдавила. Хорошо, хоть не видит никто… Одному-то — оно и лучше, и хуже… Вот сейчас бы чаю с медом попить. Сам-то уж не доползет до кухни, а будить никого неохота. Намаялись все. Работают с утра до вечера.
Дед Егор залежался на спине, но перевернуться — целое дело. Кровать скрипит как оглашенная, и сердце сразу колоть начинает часто-часто; перевернешься, а потом вот так вот — стоп, и все. Крышка. Лучше потерпеть, перележать как есть, само и забудется… Вспомнить бы что-нибудь радостное, тогда сразу легче будет. Но специально ведь не вспомнишь. Мелькнет в тебе что-то — знай, мол, что помнится такое, — и все. А вот чтобы с подробностями, со всякими детальками трогательными — это всплывает в памяти реже…
Вздохнул дед Егор: прошла жизнь. Была такая же вот блестящая луна. Мороз по тайге стоял стоном…
…Пихты да кедры стальной крепостью от мороза наливаются. Снег словно соль хрустит. А воздух ясный, чистый, и от мороза солоноватый такой вкус, крепкий, будто от крови во рту. Егорке страшно, а деваться некуда, бежит он за двенадцать верст к дуплу тайному. Не каждому парнишке доверят такое — принести винчестер из тайника. Отец послал. Сам сидит в избе Крендикова с другими мужиками, план вырабатывает, как встретить царского карателя полковника барона Меллера. По поручению самого царя Николая ехал барон в сибирские края — подавлять недовольство.
Крендиков — мужик страшный. Как миру скажет слово, так и будет. Прошел однажды слух, что в сорока верстах, на заимке, Мишка Горох объявился. Душегуб и разбойник, каких свет не видывал. Сам каторжник, сбежал, собрал вокруг себя таких же и давай грабить да убивать народ на дорогах. Никого не миловал. Купцы — те стали с охраной ездить. Ну и повадился простых смертных терзать — кои охрану нанять, конечное дело, не могли. Собрал тогда Крендиков мужиков. Егор малой еще был, однако сам слышал, как он выкликал: «Микишка пойдет, Тольча Угрюмов пойдет, Прошка Косой пойдет…» Человек двадцать собрал. Стали мужики на лыжи, вечером ушли, а через три дня привезли связанного Мишку Гороха. Двух дружков его ближних застрелили на месте, а самого Мишку привезли, чтоб миром судить. И вдову Кореневу позвали на этот суд — как самую пострадавшую. Валялся Горох связанный на снегу до полудня, а потом подошел Крендиков с мужиками и вдову привел. Спрашивает Корениху:
— Мужика твоего убил?
Та уж и плакать от горя не могла, а тут как закричит! Как забьется! Отослал ее Крендиков, а сам в Мишку Гороха из двух стволов — бах-бабах! Жил Горох — нету Гороха, и тело в прорубь спустили…
Приезжал становой пристав потом на расследование. Мужики все как один показали: не было такого. С тем пристав и уехал. Раз Крендиков сказал «не было», значит, не было. Становой тоже сибирские законы знал.
…И бежит Егорка по тайге сквозь ночь. Жутко кругом, когда на раскаленном, вороненом небе такая луна ясная, когда звезды синие и красные, в ладонь величиной, из высоты морозной высвечивают. Глянешь вверх — насквозь пронизывает. Перед собой глянешь — за каждой елкой по Мишке Гороху. Страх лютый в животе как глыба льда стоит. Лыжи скрипят в жуткой тишине, стынет сердце, а повернуть никак невозможно, на всю жизнь позор несмываемый.
