Завидовали тогда деду. Он и сам себе завидовал и верить боялся. Душа в душу жили. Поехали в Нижнеудинск, там родня оставалась. Начал дед дежурным на станции, а через время и начальником станции стал. До самой войны работал там, а в сорок втором выпросился в прифронтовую полосу, когда формировалось ВЭО (военно-эксплуатационное отделение). Назначили его начальником станции. Прибыл, а станцию как раз оставляют. Бронепоезд стоял на первом пути, а тут уже танки немецкие как на ладони. Дед услышал стрельбу, выскочил на перрон, а командир бронепоезда командует: «Отхожу! Оставляйте станцию!» Но как же отходить, когда все целехонько, даже сигнализация не отключена! Заорал дед:
— Гранаты дай! Гранаты! Связь останется немцу!
На бегу схватил гранаты, бросил одну в окно дежурного по станции, а вторую — в телеграфные аппараты.
На следующей неделе оказался дед под Курском. Бомбил немец станцию страшно. Ад кромешный кругом, а на третьем пути состав горит — в передних вагонах взрывчатка, а задние — неизвестно, что там было, — только полыхают как спички. Крикнул дед Егор машинисту:
— Тяни! Расцепляю!
И бросился к сцепке. Руки сбил в кровь, цепь заело, хоть умри — ни с места! Полез под вагон, хотел освободить цепь, тут-то паровоз и дернул — машинист думал, что дед уже расцепил… И правда, сколько там времени на отцепку надо? А ждать ведь некогда — бомбят! Отрезало деду ноги, он вообще-то тогда случайно остался жив… Год лежал в госпитале, в госпитале и получил последнее письмо от своей Марьи Васильевны из Старой Руссы. А вскоре там, на Северо-Западном фронте, она и погибла.
После войны пошел дед Егор работать коммерческим ревизором. Проверял станции. Хоть и ног нет, а все без дела не сидел, не терся возле пивных, как многие тогда — не по своей воле — инвалиды. Хоть какая-то, а польза от него была…
Вот тебе, дед, и вся жизнь твоя — на ладошке умещается. Свое получил и — будь здоров, готовься к вечному покою. Скажи еще спасибо, что в тепле, да в уходе, да в уважении, да среди своих… Останешься ты жить в сыне Анатолии. Далеко он у тебя пойдет и делать будет то, что ты, дед, когда-то только начинал… А как Анатолий к старости приблизится, внуки от Михаила на тот случай подрастут. Так что смерть твоя — дело, в общем-то, нормальное. Вон, слышишь, невестка уже встала, будет завтрак готовить, да и за окнами светлеет — новый день приходит. И ему этот день в зачет пойдет. А как же?! Шевельнулся Егор Матвеевич, а сердце враз и пропало. Будто вместо него — сосущая, хлюпающая впадина в груди, будто вытягивают через нее из деда жизнь. А потом вдруг сразу — бах! бах! — болью, колотьем занялось сердце, пробился стон сквозь зубы. Влетела Анна Михайловна.
— Егор Матвеевич! Егор Матвеевич!
Ух, хоть не трогала бы.. Промычал дед Егор:
— Тихо… Аня… тихо…
Она суетливо поправила подушку, слезы душили ее, страшно было видеть Егора Матвеевича таким: глаза закатываются, губы черные, и пульса нет…
А в глазах деда Егора лицо невестки то растягивалось во всю комнату, то сужалось совсем в одну линию, словно в кривом зеркале; а в груди пустота-пустота… Пустота — это смерть, он знает. И будто нет уже у деда Егора половины тела. Он даже чувствует эту границу, рукой можно потрогать: тут тело есть, а тут пустота, тут уже все умерло… И ползет эта граница, забирает всего деда Егора. А как всего заберет — придет, значит, ему смерть. И ничего тут не исправишь, ничего от тебя не зависит. Каким бы ты ни был, все равно тебя не будет, останется только то, что ты делал раньше. Хорошее делал — значит, хорошее останется, а плохое — значит, ничего твоего больше не будет. Очень просто.
Анна Михайловна кинулась будить мужа:
— Скорее, Толя! Скорее! Вызывай «скорую»!
Первым откликнулся Михаил:
— Что? Что? С дедом что?
Подскочил к постели Егора Матвеевича, гладил его лицо.
— Дед! Дед! Ну что ты, дед! А? Ну как же ты, дед? Я ж говорил тебе…
И расплакался вдруг, сидел на постели и растирал по лицу слезы, и тело его вздрагивало.
Потом стоял рядом с Анатолием Егоровичем, прижав вздрагивающий подбородок к груди. Он никак не хотел верить тому, что видел перед собой: обмякшее лицо деда, огромный распухший язык, выталкивающий грубые, бессвязные звуки; и было все это перед глазами каждую секунду, а он стоял и смотрел, и ничто не заставило бы его сейчас стронуться с места…
Анна Михайловна принесла мокрое полотенце, вытерла лицо Егора Матвеевича, и дед словно бы ожил. Он прищурился и долго смотрел на каждого; незнакомым, натужным голосом проговорил:
— Вот и пришла… — Он с трудом покрутил пальцем. — Здесь она… — Рука бессильно упала. Егор Матвеевич улыбнулся. — И ладно. Куда уже деваться… — Рука опять поднялась, и согнутым пальцем он указал на невестку: — Ты умница… — Дед Егор взял руку Анны Михайловны, легонько пожал. — Все на тебе. Все они… и я… был… Ты — главная. Держись.
