Принес Егор винчестер Крендикову. И стал тот день для него едва ли не самым важным. Крендиков сказал:
— Молодец, паря! Таежник!
Одиннадцать лет тогда Егору было, двенадцатый. Отец ему в тот день дробовик подарил.
А барона Меллера вскоре после того неподалеку от их мест убили. Остановился однажды в тайге поезд — увидел машинист стык разболченный, затормозил (знал о стыке, когда еще на паровоз садился). И только лишь барон появился в дверях вагона — решил, наверно, полковничьим своим глазом посмотреть, что случилось, — грянуло из тайги сразу три выстрела. Тем и закончилась бесславная жизнь царского карателя.
И хоть тайга большая — многих тогда из села забрали в Иркутск. Егорова отца, самого Крендикова, а кроме того — еще человек двадцать… Мало кто из них потом назад пришел…
…Егор Матвеевич решился-таки перевернуться на бок. Только с хитростями — так, чтоб сердце не догадалось, Вначале левую руку потянул тихо-тихо, за ней — и плечо подалось. Прислушался дед Егор, все спокойно. Бьет себе сердце по-прежнему. Только пот выступил неизвестно отчего. Вроде и не напрягался он сильно, да слабость теплая потекла, зажурчала от поясницы к плечам так противно, липко, будто разъедает все внутри, — и нет уж сил шевельнуться. Долго так лежал дед Егор, собирался с духом, наконец рывком дернулся, повернулся-таки, лег на бок. Застучало сердце, заколотилось, а дед Егор усмехается хитро: я уж на боку давно… И успокоилось сердце, только подергивало да перебивало изредка холодной пустотой, а так ничего…
Тикает будильник в тишине. Мишка-внук ногу длинную свою с постели свесил. Поправить бы… Однако на это-то как раз сил у деда Егора совсем не хватит. Пусть так уж и будет.
Совсем взрослый Мишка. Ладный мужик из него получился, самостоятельный. Это хорошо. Мишка головой все возьмет. К науке способный, все признают. Оно тут, в общем, все правильно в этой жизни, нет у деда претензий. Только вот женился бы, детишек завел, а то все гуляет да гуляет — о серьезном и не думает… Клавдию бы взять в жены… Хорошая была бы жена, Клавдия-то. Он, дед Егор, помрет, а от Михаила пойдут детишки — Мазуры…. Останется фамилия на земле. Останется.
В окнах пока темно. Весна, а поздно пока светает, ночи длинные.
Умирает дед Егор, сам чувствует. И особой жалости нет. Пожил бы еще, конечно, да ничего не поделаешь, И так хорош будет. Длинную ведь жизнь прожил. И любил, и работал так, что будь здоров! Как взялся возить тачку, когда отец его, подростка еще, рабочим пристроил на строительстве второго моста, так с тех пор и пошло…
Уже на стройке подошел как-то отец вместе с Камельковым-старшим и говорит:
— Будешь вот его, Ивана, слушать и делать все, как он скажет. Но чтоб про то ни одна душа не знала!..
А Камельков предупредил, что в условном месте в обед с поезда будут мешки передавать с бумагами. Так чтоб Егор те мешки ему потом приносил, но тайно.
Понял Егор, что это за мешки такие, очень скоро. Повадились вдруг на строительство жандармы да сыщики. Всего и мешков-то Егор пронес два — с третьим его взяли. Повезли его жандармы вместе с тем мешком на станцию Кротовка. Только когда с поезда сошли — как раз мимо товарный. Егор, не будь промах, на тормозную площадку — и был таков. Жандармы — стрелять. А что для машиниста выстрел? Не сигнал же! Стреляют — ну и пусть стреляют. А ему ехать надо… Хорошо, Егор догадался, что на первой же станции встречать его будут. Ждать не стал, спрыгнул на подъеме и подался на заимку — заранее ему Камельков про эту заимку сказал, — а оттуда переправили его в Самару к младшему сыну Камелькова — Степану, и работал он там вместе со Степаном Камельковым смазчиком букс. А поскольку Егор уже проверенным считался, выбрали его через полгода членом стачечного комитета самарских железнодорожных мастерских. Однако вскоре комитет этот разгромили и во время сходки забрали всех. Потопал Егор по этапу вместе со Степаном прямехонько в Иркутский централ, куда сгоняли тогда чуть ли не всех политических.
А через год — революция. Вместе со Степаном возвратился Егор в Самару, опять на станции работал, потом против Колчака воевал, ранен был в правую руку. И в лазарете встретил Егор сестричку милосердия Марью Васильевну. Так в душу запала — свет не мил стал. Такая она тоненькая, такая ласковая да нежная… Только вот беда — ко всем она такая была… Никого не отличала, а перед ней гоголями такие ли орлы ходили! И случалось счастье — увидел Егор, что таки замечает она его, а в конце концов и женой согласилась быть.
