Во время последних боев французам удалось захватить в плен двух раненных черногорцев. Их, как диковинку, генерал хотел отправить в Париж. Но из этого ничего не получилось. Один из пленников, едва придя в сознание, сразу же разбил себе голову о стену. А второй, которому не дали этого сделать, и связали, уморил себя голодом. Французам было не понять, что у черногорцев плененн ы е почитаются мертвыми и обратно их никто не ждет. Случай с самоубийством пленных произвел большое впечатление на солдат Лористона. Теперь во французском лагере множились самые невероятные и страшные истории о свирепости черногорцев, что оптимизма не прибавляло.
Вел Лористон лихорадочные переговоры и с турецким пашей в Требине, с агой в Герцеговине и с визирем Боснии. Но предупрежденные Негошом, те вели себя чрезвычайно осторожно. Авторитет русского главнокомандующего и черногорского митрополита были столь велики, что никто не пожелал идти с французами на какие-либо соглашения.
– Мы не будем торопиться и посмотрим, чем кончится ваш спор с адмиралом! – заявили все правители.
Пользуясь возможностью, Сенявин сразу же произвел обмен пленными. Французы вернули гардемарина Яминского и два десятка солдат и егерей. Когда Миша Яминский прибыл на линейный корабль "Уриил", там изумились, ибо мальчишка-гардемарин был напрочь седой. Когда же Яминский начал рассказывать о своих злоключениях в плену, то гневу слушателей не было предела. Дело в том, что, взяв в плен гардемарина, французы сразу же ободрали его до нижнего белья, а самого сбросили с высокой скалы – любопытствовали: уцелеет или нет? Гардемарин, однако, уцелел. Затем несколько раз, перепившись, водили на расстрел. Веселясь, на спор палили в живую мишень, но пули к счастью летели мимо. После этого Миша Яминский был брошен в тюрьму, где и пребывал с солдатами на хлебе и воде. Лечили и перевязывали себя сами, как кто умел. Те, кто имел несчастье попасть в плен тяжелораненым, шансов остаться жить не имел никаких. Не кривя душой, гардемарин рассказал, что если бы перемирие не было заключено еще какой-то месяц, то менять было бы уже некого.
– Мы еще понимаем, когда над пленными глумятся дикие турки, но ведь французы считают себя самой передовой нацией? Как же идеи Вальтера и Дидро? – удивлялись одни.
– Если и был Дидро, то нынче весь вышел, теперича у них Банапарт по колено в крови ходящий! – ничуть не удивлялись вторые.
В кают-компанию корабля зашли пленные французские офицеры, которые, по указанию Сенявина, столовались наравне со всеми и имели во всем имели полную свободу. Французы сегодня отъезжали и пришли попрощаться. Увидев Яминского, со стыдом отводили взоры.
– У нас тоже есть разные люди! – говорили, оправдываясь. – Простите нас!
– Бог простит! – отвечали наши. – Езжайте и помните, что честь нации определяется не свирепостью к слабому, а снисхождением к беззащитному! Руки на прощание уезжающим не подал никто.
По возвращении вице-адмирала в Катторо, австрийцы, прознав, что-то о предмете его переговоров с Лористоном, попытались было объясниться, но Сенявин видеть их не пожелал вовсе:
– Надоели хуже горькой редьки! Пусть объясняются с Санковским!
Но статский советник от дипломатии тоже выяснять отношения с союзниками не захотел. Он попросту сказался больным и закрыл свой дом на все засовы. Пользуясь передышкой, офицеры и матросы увольнялись на берег, где предавались скромным радостям отдохновения. Из воспоминаний мичмана корабля "Уриил" Григория Мельникова: "Сего 11 числа по утру, получа позволение, как от своего командира, так и от вице-адмирала Сенявина, отправился по собственно своей надобности в город Катторо вместе с некоторыми офицерами фрегата "Венус" и, пробыв там до вечера следующего числа, возвратился на корабль."
Причиной увольнения была свадьба друга и однокашника Володи Броневского мичмана Сипягина с «Уриила». Захваченные к этому времени призы были, в сопровождении корабля "Ярославль", отправлены на Корфу. Одним из них, после починки, и переоборудования, предстояло стать вспомогательными судами российского флота, другим быть проданным местным купцам и мореходам.
Чтобы не оставлять без внимания французов и австрийцев в крейсерство вдоль далматинского берега были направлены отряды контр-адмирала Сорокина и капитана 1 ранга Белли: "Параскевия", "Азия", "Уриил", "Венус" и мелкие суда, и корсары. Блокада побережья продолжалась.
