"Выстрелы полевой артиллерии громом подтвердили достойные заслуги сего храброго офицера…" – писал об этих незабываемых минутах один из очевидцев. За мужество в сражении при острове Браццо лейтенант Иван Скаловский был награжден Георгиевским крестом 4-степени и произведен в следующий чин вне линии. Случай для того времени весьма нечастый. Но ведь по подвигу и награда! Мичман Григорий Мельников, который, " будучи особенно от прочих офицеров рекомендован за то, что он почти во все время сражения, находясь на шлюпке, буксировал оною бриг для необходимо нужных в то время ему поворотов" получил орден Святого князя Владимира 4-й степени с бантом, остальные же офицеры: мичман Ратченко, лекарь Ганителев и штурманский помощник 14-го класса Корольков – ордена Святой Анны 3-й степени.
Спустя восемь лет история этого знаменательного боя получила свое неожиданное продолжение.
Весной 1814 года русские войска, пройдя с кровопролитными боями всю Европу, подошли к стенам Парижа. Исход кампании, а вместе с ней ив сей эпохи наполеоновский войн, был предрешен, хотя сам французский император этого еще не понимал. Во главе главной армии наполеон действовал далеко в тылу союзнических войск. Оборону Парижа он поручил маршалу Мармону. В войсках французских царило уныние, парижане пребывали в панике. Стотысячная русско-прусская армия широким кольцом охватывала город.
Император Александр Первый, шпоря коня, подскакал о осматривавшему местность генералу Михаилу Орлову, назначенному командовать штурмом французской столицы.
– Лишенный лучших своих защитников и вождя, город не в силах нам долго противостоять! – сказал Александр генералу – А посему во избежание напрасной крови вы, Михаил Федорович, прекращайте бой всякий раз, когда появится надежда на мирный исход!
– Слушаюсь, ваше величество! – приложил руку к треуголке бравый генерал. – А сейчас мы начинаем!
Ударили первые залпы орудий. Над колоннами русской пехоты взлетели ввысь полковые знамена. Сражение за Париж началось…
30 марта в пять часов пополудни, не выдержав натиска русских войск. Маршал Мармон сдался на капитуляцию. Наполеон узнал о сдаче Парижа, находясь с войсками в Фонтенебло. Новость поразила его. Некоторое время император подавленно молчал.
– Несчастный Мармон не представляет, что его ждет! – промолвил, наконец, Наполеон бывшему рядом генералу Коленкуру. – Имя его навеки опозорено в истории, ведь он уже второй раз пытается уничтожить меня!
– Когда же был первый раз, сир! – удивился Коленкур. – Неужели Огюст участвовал в каким-то заговоре?
Наполеон тяжело поднял глаза на своего генерал-адъютанта.
– Это было восемь лет назад в Спалатро! – чуть помедлив, покачал он головой. – Уже тогда мне был дан знак свыше, что этот негодяй погубит меня руками русских! Мармон никогда не имел ни мужества, ни чести! Увы, я тогда не придал случившемуся должного значения! Я слишком долго верил изменнику!
На сей раз Коленкур промолчал. Больше расспрашивать императора он не решился.
…Уже был сдан Париж, а император Франции подписал манифест о своем отречении. Русские пушки стояли на вершинах Монмартра, а на Елисейских полях стояли бивуаком донские казаки. В те дни маршал Мармон внезапно поинтересовался у коменданта главной квартиры русской армии генерал-майора Ставракова:
– Не могли бы вы мне, генерал, узнать о судьбе некоего Скаловского, который служил в вашем флоте в кампанию 1806 года на Средиземном море!
Скрыв недоумение, Ставраков утвердительно кивнул:
– Я постараюсь!
Спустя пару недель он сообщил маршалу, что капитан-лейтенант Скаловский жив и здоров. Он, по-прежнему, служит на Черноморском флоте, где командует каким-то судном.
Выслушав Ставракова и, молча кивнув, Мармон ушел. А комендант главной квартиры еще долго недоумевал, зачем французскому маршалу понадобилось интересоваться судьбой заурядного морского офицера. Однако еще более поразился Семен Христофорович Ставраков, когда его известили, что судьбой Скаловского интересуется и свергнутый французский император.
– Видимо, и вправду много дел понаделал этот морячок в свое время, коли его, сам Наполеон, позабыть не может! – поделился своими мыслями генерал-майор в разговоре с друзьями. – Не каждому даже из генералов наших выпадает честь числиться в личных врагах французского императора!
В те дни, когда наши моряки громили французов в Адриатике, посреди великого сибирского тракта где-то под Красноярском умирал камергер Рязанов. Уже в агонии, он внезапно приподнялся на локтях и закричал из последних сил:
– Слон! Слон! Слон!
Это были его последние слова. Что они значили, не понял никто. Быть может, слон почудился камергеру перед смертью, быть может, как считали некоторые, он пытался сказать "сон", но костенеющий язык уже не слушался своего хозяина. О противоречивой личности Рязанова спустя полторы сотни лет скажет поэт:
