Вместе с большой императорской свитой прибыл и молоденький чиновник министерства иностранных дел Павел Свиньин. Ни командиру, ни офицерам было не до него. Чиновнику дали матроса и тот отнес его саквояж в одну из офицерских выгородок. Там чиновник и остался сидеть, с трепетом вслушиваясь в грохот салютационных залпов. Достав из саквояжа тетрадь в тяжелом переплете, чернильницу и связку гусиных перьев, чиновник отточил ножиком одно из них и записал на первом листе витиеватыми буквами "Приключения на флоте". Затем, молча, посмотрел написанное и переправил: "Воспоминания на флоте", прикинув, что к моменту возвращения домой все приключения уже станут воспоминанием. Эти воспоминания впоследствии будут читать многие поколения благодарных потомков…
Еще не скрылся из вида черно-желтый штандарт, как корабли Игнатьева начали дружно сниматься с якорей и вступать под паруса. Только в отношении "Флоры" все не было никаких указаний и никаких сигналов.
– А вдруг нас все-таки не пошлют? Вдруг решили оставить? – невесело переговаривались меж собой корветские офицеры, припомнив сразу ходивший слух о решении послать с отрядом вместо еще не готовой "Флоры" какой- нибудь старый шлюп.
Услышав такие речи, к разговаривающим подошел командир. Слухи о возможной посылке в Средиземное море старого шлюпа Всеволод Кологривов отверг сразу.
– Не было таких разговоров на верху! – сказал. – Не суетитесь, война только начинается и всем ее еще вдосталь достанется!
– Смотрите! – закричал внезапно кто-то из мичманов. – Катер с государем направляется к нам!
И точно! Катер Александра Первого уже полным ходом шел к одинокому корвету. Когда он поравнялся с "Флорой", стоявший во весь рост в кормовой каретке император зычно крикнул:
– Здорово, молодцы!
– Здравия желаем ваше императорское величество! – раздалось в ответ.
– Торопитесь… дивизиею… желаю… плавания! – ветер донес уже лишь обрывки фраз с быстро удалявшегося катера.
– Рады стараться! – заученно кричала вдогон команда.
– Ну вот, господа, а вы сомневались! – обернулся к своим офицерам Кологривов. Корабли Игнатьевна медленно растворялись в туманной балтийской дали.
Когда сутолока отплытия несколько спала капитан-командор Игнатьев велел звать к себе представителя министерства иностранных дел. Свиньин, робея, переступил комингс командирской каюты.
– Очень рад видеть у себя столь молодого, но важного гостя! – улыбаясь, поприветствовал Свиньина капитан-командор.
А когда после недолгого разговора выяснилось, что мать Свиньина является троюродной кузиной Игнатьева, последний, вообще, предложил перейти к отношениям родственным. Обедали уже вместе.
Представители министерства иностранных дел неизменно посылались на эскадрах, уходящих в дальние вояжи. Занимались чиновники мидовские переговорами и составлением необходимых документов, ездили как курьеры с особо важными бумагами и помогали флагманам вести переговоры. Дел, в общем, хватало, но пока на начальном этапе ничего серьезного не было и Свиньин, обживаясь на весьма новом для него месте, начал вести подробный дневник. Именно этот дневник является и сегодня одним из немногих источников, повествующих о плавании отряда Игнатьева. Особенность его в том, что писался он человеком от флота посторонним, а потому обращающим внимание на вещи, на которые профессиональный моряк никакого внимания бы не обратил.
"Попутным ветром пролетели мы мимо острова Готланда. При виде его мне вспомнилось, что покойный император Павел Первый имел намерение поместить на нем мальтийских кавалеров и переговоры со Швецией уже были начаты по сему предмету, как смерть его остановила сие предприятие.
Прекрасная погода, многообразие совершенно новых, любопытных предметов на корабле, а более всего мысль, что увижу Архипелаг и Грецию, отечество Сократов, Платонов. Мысль, что блуждать по развалинам древности не будет более для меня химерою или игрою воображения, были причиною, что я не только легко переносил неприятности морской жизни, но и совершенно их не чувствовал до сего дня. Но ныне, зато отдал долг, которым обязан всякий пускающийся в первый раз в море. Сильный северный ветер произвел ужасное волнение, и я принужден лечь в койку. Нельзя ни описать и ни с чем сравнить мучений морской болезни: тошнота необыкновенная, кажется, ежеминутно душа расстается с телом… К рассвету качка уменьшилась; я ожил снова и забыл обо всем. Надобно отдать справедливость морякам: они весьма чистосердечны и дружелюбны… Нигде нельзя найти такого истинного, неповторимого веселья, как на корабле – экипаж корабля есть одно семейство, одна душа. Предания знаменитых дел российских флотов и героев – предпочтительно составляют предмет ежедневных бесед наших. Вот от чего через неделю я познакомился не только со всеми офицерами корабля "Сильного", на коем я находился, но узнал в подробностях каждого капитана и всех отличных лиц, так что в короткое время я считал себя уже посреди давно мне известных людей".
