Поначалу Тора решил, что ослышался, но в этот момент зрители принялись рукоплескать, и он смог разглядеть борцов. И там в самом деле стоял Гэнба в одной набедренной повязке — глупо улыбаясь, он смотрел на госпожу Вишневый Цвет, пока его соперник тяжело поднимался с пола.
Тамако редко входила к мужу, когда он был за работой, поэтому Акитада, разбиравший семейные счета, очень удивился, услышав ее голос.
— Прости, что беспокою тебя, но мне бы хотелось посоветоваться с тобой по одному маленькому вопросу, — сказала она, топчась в дверях.
Сэймэй оторвался от своих бумаг, поклонился хозяевам и вышел. Акитада с грустью посмотрел ему вслед. Их отношения стали натянутыми с тех пор, как он обнаружил, что все эти годы Сэймэй скрывал от него правду о родителях. Сэймэй чувствовал его холодность и выносил ее с печальным смирением, но Акитада пока все никак не мог унять горечь и возмущение, кипевшие в его душе. Ему хотелось поделиться этими грустными мыслями с Тамако, но с ее любовью к Сэймэю она скорее всего посоветовала бы мужу выкинуть эту проблему из головы. Легко сказать, а вот попробуй сделай!
Он подождал, когда Тамако усядется напротив. Ей очень шло темно-синее кимоно с узенькой полосочкой выглядывающего на запястьях и на груди белого шелкового белья. Он смотрел на нее с обожанием и ждал, когда она расстелет на подушке многочисленные складки.
— Как идет тебе этот наряд, — с нежностью сказал он. — Он даже больше тебе к лицу, чем тот, что я снимал с тебя вчера ночью.
Тамако стыдливо покраснела, но не улыбнулась в ответ, и это удивило Акитаду. Он заигрывал с ней глазами, но она оставалась безучастной, только нижняя губка слегка дрожала.
— По-моему, с годами ты становишься все красивее, — пробормотал Акитада.
Эти слова все-таки вызвали мимолетную улыбку.
— Что за чепуху ты говоришь, — сказала она и нежно коснулась его руки. — Речь пойдет вовсе не о нас, а о твоей сестре.
— Ах вот оно что!
Интересно, о которой из двух — Акико или Ёсико? Акико не шла у него из головы с тех пор, как он побеседовал с ее пасынком. Впрочем, он сразу понял, что Тамако имеет в виду Ёсико.
— Что-нибудь случилось?
Тамако кивнула и, потупившись, принялась разглядывать свои руки, прилежно сложенные на коленях.
— Боюсь только, это будет выглядеть так, будто я шпионила за твоей сестрой, хотя это неправда, — со вздохом сказала она. — Я беспокоюсь за нее, но это не означает, что я за ней слежу. Только ведь, живя в одном доме, трудно избежать встреч. Так я заметила, что твоя сестра каждый день уходит из дома в одно и то же время — неизменно между часом Обезьяны и часом Петуха[19]. Все это время она уходила до заката и возвращалась после наступления темноты, прямо перед самым ужином. И всякий раз у нее была с собой корзина.
Акитада распрямился. В день его визита к художнику Ноами Ёсико вернулась домой чуть раньше его, и при ней тогда была корзина. Пустая корзина, хотя Ёсико утверждала, что ходила на базар.
— А ты спрашивала у нее об этом?
— Да разве я могла?! Сама она никогда не объяснялась по поводу своих отлучек, и я считала, что это не мое дело. Она взрослая женщина, и это ее родной дом. Но сегодня, некоторое время назад, такое произошло вновь. Только на этот раз она промчалась мимо меня без единого слова приветствия в свою комнату. Я подумала, что ей нездоровится, и пошла следом. Я стояла у нее под дверью и слышала оттуда рыдания. Если бы ты только слышал, как горько она плакала! Я побоялась вмешиваться, но подумала: что, если ей нужна помощь? Вот и не знаю, что мне теперь делать.
Акитада поднялся со своего места и направился к двери.
— Постой, Акитада! — воскликнула Тамако, поспешно вскочив. — Не надо торопиться! Так можно только все испортить. Это явно что-то очень личное. И если уж вмешиваться, то, наверное, лучше мне.
Тамако была права. Внезапно почувствовав страх, Акитада гадал, что бы могло случиться. Может, какое-нибудь женское недомогание. Или — упаси Боже! — насилие. У него сжались кулаки при мысли, что какой-то мужчина мог причинить Ёсико боль.
— Думаю, ты совершенно права, — сказал он. — Тогда иди к ней сама. Только обязательно возвращайся и все мне расскажи.
Кивнув, Тамако ушла.
Акитада снова сел за стол и рассеянно уставился в свои счета. Неприятности, похоже, только множились, когда им вроде бы пора было закончиться. Ему больше не надо было переживать из-за неприязни к нему женщины, которую он считал своей матерью. Отец больше не представал в его мыслях в образе бесчувственного тирана. Он теперь жил в отчем доме, по-настоящему ставшем его собственным, и заботился о своей собственной семье, как это некогда делал его отец, и даже сидел теперь за его рабочим столом. Положение на службе, кажется, тоже не вызывало опасений. И все-таки мир и покой почему-то пока обходили его стороной. Счастье по-прежнему уворачивалось от него, как скользкий угорь. Стоило только подумать, что ты уже ухватился за него, как оно, вывернувшись и так и эдак, снова куда-то исчезало. Ох, Ёсико!..
