– Но настоящей, – перебила я и вдохнула глубже, подготавливаясь к кульминации. Мучительной правде, которая навсегда сокрушит его, чтобы вновь возродить. Как ложь Гавриила когда-то уничтожила в нем архангела, склонив к Тьме. – Серафима прогнала тебя, потому что пыталась уберечь от наказания Всевышнего. Ей пришлось опоить любовным отваром смертного, сбежать в деревню и соврать про чувства к другому. Ведь узнай ты правду о ребенке, то стал бы бороться за ваше счастье и неминуемо проиграл!
Аваддон перестал дышать. Я испугалась, что он подвергся магии оцепенения, пока одинокая слезинка не скатилась по его щеке к подбородку и не капнула на мое платье, отражая всю суть падшего ангела со сломанными от несчастной любви крыльями.
– Гавриил убил их, чтобы замести следы вашей связи, ведь ребенок родился бы не просто нефилимом. В вашем сыне или дочери текла бы особенная кровь, способная вызвать вопросы у Всевышнего. Серафима решила скрывать магию ребенка после рождения, понадеявшись, что со временем Небо про нее забудет, но не успела, – понизив голос до шепота, добила я.
Супруг должен был пережить эту боль, свыкнуться с ней и отпустить. Только так я смогла бы уговорить его забыть былое и помочь свергнуть Люцифера.
Тьма окутала перо в руке Аваддона, пожирая его, как кислота. Я думала, разразится буря, мглой сметая все на своем пути, но Повелитель Смерти не уступал ярости, его трясиной затягивала скорбь.
Брачная метка передавала разверзшуюся в его душе дыру. Страшную пустоту потери.
За ребрами что-то заскрежетало. Сочувствие? Или скрытая к Аваддону симпатия? А может, находясь в бедственном положении, я ощущала через размытую границу межмирья эмоции Серафимы?
– Я мог бы стать отцом, а не первозданным монстром. Мог бы подарить жизнь, а не отбирать ее, – срывающимся голосом заключил супруг, взглянув на опустевшую от ненавистного пера руку. Еще одна слезинка проложила мокрую дорожку по его острой скуле, скатившись в уголок губ. Его плечи подрагивали от сдерживаемых рыданий, а может, крика.
Нутро разрывалось от переизбытка эмоций. Все смешалось: моя собственная скорбь, его нестерпимая боль, далекие чувства Серафимы, которые лучиком солнца пробились в мой личный мрак.
– Тьма рано или поздно нашла бы иное разбитое сердце и воссоздала Ад. Миру необходимо равновесие, поэтому не вини себя за отнятые души грешников. – Странно, философствовала вроде бы я, но голос звучал иначе. Аваддон опустил взор на мои приоткрытые губы, ускоряя пульс.
Покои с расписными стенами, огромной кроватью и дорогой бархатной мебелью сузились до одного его взгляда и наших точек соприкосновения, под которыми гудела кожа.
Аваддон поднял руку и медленно погладил меня по щеке костяшками пальцев, воспламенив каждую клеточку. Ему больше не требовалась раскрывающая правду магия, поэтому тьма Смерти проникла в меня через поры, спускаясь мурашками от лица к порезу. Она, словно портниха, заштопала края раны черными жгутиками, оставив на моей ладони только запекшуюся кровь.
Супруг близко подобрался к тонкой грани повисшего между нами влечения. Его судорожный выдох прокатился по лицу будоражащей волной, лишающей воли.
Чувства били через край, рвали на части, и я не смогла сопротивляться укоренившемуся во мне желанию.
Мы уже вкушали уста друг друга, однако тогда я ненавидела Повелителя Смерти, а он, видя во мне схожесть с Серафимой, пытался заполучить второй шанс на счастье.
В этот раз все случилось по-другому – упоительно и ненасытно.
Руки Аваддона подтянули меня выше, оставшись блуждать по спине. Я схватилась за его плечи, путаясь пальцами в длинных иссиня-черных волосах.
Боль в боку исчезла, но слабость оставалась, так что пришлось полностью довериться супругу, ведь если бы он отпустил, я бы рухнула на пол. Но он только сильнее вдавливал меня в себя, точно хотел поглотить.
Я провела языком по его верхней губе, очертив «бантик».
Наш поцелуй – прощальная мелодия, ноты которой лились из нас лиричной симфонией, задевая струны души.
В этот момент я не думала о неправильности своего поступка, во мне воцарилась иного рода любовь – далекая, сильная, не увядающая с веками тяжкого заключения. Испытывала ли подобное мама, разлученная с возлюбленным водами Оманкса? Не знаю, но то, что бушевало в моих жилах сейчас, грозилось перевернуть миры.
Наклонив голову вбок, Аваддон протолкнулся в меня, сплетая наши языки и распаляя общую потребность друг в друге. Он целовался иначе, не уступая легкой грубости, как Кайлан, и не предаваясь благоговейной нежности, как Ричард.
Это было идеально.
Мой стон прозвучал глухо, поглощенный его вдохом. Ладони Аваддона сползли ниже, очутившись на моих бедрах. Он не торопился их сжимать, дразняще поглаживая через ткань юбки, пока я не заерзала на его коленях. Меня все сильнее пропитывали чувства Серафимы, как разлитая на ткань вода, смешиваясь с собственным желанием.
