Письмо вспыхнуло, корчась под пожирающей мощью огня, и через секунды осело пеплом на дне фарфора. Целый месяц я не подпускал к себе женщин, жаждущих моего внимания. После разделенной с Адель постели даже мысль об уединении с другой вызывала тошноту. Словно я изменял не ей, а себе. Глупо было уподобляться праведнику, когда душа насквозь пропитана грехом, но Адди стала для меня хрустальным родником. Однажды насладившись сладкими водами, я уже не мог и не хотел пить из грязных луж.
Перед глазами калейдоскопом замелькали страстные образы в постели моего особняка. Все то, что я так безуспешно старался позабыть, чтобы не отвлекаться от главного – спасения миров. Однако после сегодняшнего поцелуя и того, как Адди покорно сидела на коленях, блуждая по мне взглядом, в котором взрывались вселенные боли и похоти, образы превратились в застывшие в голове картины.
Тело отреагировало молниеносно. Я слишком сильно тосковал по ее вздернутому носику, ночами представлял мед ее губ и мягкие, покрасневшие от моего натиска бедра.
– Возвращайся к себе, Мэгги, – гаркнул я на фурию, наполнив голос вибрацией силы.
Она резко развернулась и как заведенная кукла проследовала к выходу.
Хлопнула дверь. Я принялся расстегивать оставшиеся нетронутыми пуговицы и рубиновые запонки на фраке. Бросив его на кровать, стянул через голову рубашку, скинул туфли и побрел к купальне.
Нужно было срочно упорядочить мысли, упрямо витавшие вокруг Адель.
Проследовав к другому концу комнаты, толкнул ладонями двери и вошел в облицованную черным мрамором комнату, в центре которой располагалась глубокая ванна с гравировкой в виде черепов на бортиках.
Я привык к водопроводу во Франсбурге, поэтому громко чертыхнулся, вспомнив, что сначала должен был предупредить служанок о намерении искупаться.
Воду подогревали с помощью заурядной, неподвластной мне огненной магии, а набранная с утра ванна давно остыла. Не знаю, на что я надеялся, наверное на чудо, но все равно сунул руку в воду и поморщился, ощутив окутавшую пальцы прохладу.
Вот только неумолимо гудящий пах не позволял тратить время на такую мелочь, как ожидание, поэтому я перекинул ногу через бортик и с протяжным выдохом опустился в воду.
Запрокинув голову на край ванны, прикрыл глаза, сжимая кулаки, чтобы не начать позорно трогать себя. Обычно, когда возникала такая потребность, я звал на утехи девушек, оббивавших порог моих владений и надеявшихся, что выбор падет именно на них и изменит жизнь избранниц к лучшему.
Только Паучок за целую вечность стала исключением. И вновь водоворот воспоминаний вернулся к Адель, погружая в еще одну полную истомы вспышку прошлого: она сидит верхом на мне, держась за мои рога, проступившие от ее сладострастных стонов.
Рука сама разжалась, опускаясь под воду к возбужденному органу. От дикого желания обладать Адди темнело в глазах, и даже прохлада купели не прогоняла наваждение. Мозг сопротивлялся, а тело не слушалось.
Как только пальцы сомкнулись в кольцо на головке, я приглушенно простонал в другую руку, прижатую ко рту. Бедра сами качнулись, инстинктивно отвечая на ласки, и вода пошла рябью, отражая участившийся пульс.
Я скользнул вниз по длине, натягивая кожу, и рвано задышал, представляя губы Адель на своем члене. Вернувшись, прокрутил кулак на конце и, немного нажимая, снова повел рукой к основанию.
Чувство стыда боролось с накрывшим напряжением, и первое нещадно проигрывало. Веки затрепетали, и я зажмурился сильнее, чтобы проецируемая картина в голове стала ярче: глаза Адди заблестели, когда я вошел в нее на всю длину, ощущая каждый дюйм горячего лона.
Повторив движение, ускорил темп, а воспаленный мозг тем временем подбрасывал новые образы: раскрасневшаяся от смущения Адель лежит на рояле, я неистово целую ее раздвинутые бедра, а она извивается подо мной, требуя большего.
Позвоночник изогнулся, откликнувшись на разряд заструившегося по нему удовольствия, и я глубже провалился в пьянящее прошлое: Адди проводит языком по моей набухшей плоти, задевая вены и прорезь на головке.
Я резко остановился, не желая, как мальчишка, кончать в кулак, но, когда воображение решило озвучить протяжные стоны Паучка, невыносимо саднящее ощущение в паху разрушило последнее сопротивление.
Рука задвигалась быстрее, подыгрывая рвению сбросить накопившееся напряжение. Член затвердел до предела, а когда от удовольствия из глаз посыпались искры, он запульсировал, приближаясь к точке невозврата.
Чтобы стон не покинул купальню, пришлось прикусить кулак. Тело пробила первая судорога, и я сильнее впился зубами в кожу, постыдно приглушая звуки своего падения перед Адель Грей.
Кульминация была неистовой, как самая мощная гроза. Я в красках представлял, как Паучок принимает ее на себя, все так же стоя на коленях и смотря на меня с ненавистью и желанием. Но в реальности жалко изливался в руку, дрожа и расплескивая воду на пол.
Аваддон нашел меня бесцельно блуждающей возле лестницы, ведущей на гостевые этажи.
