Костя глубоко вдохнул густого воздуха, который цвёл, благоухал, был налит синевой. Он чувствовал холод и усталость, и ему как будто кто-то говорил ласково и строго: «Тебе холодно, ты устал». Тревога Кости разошлась, но откуда-то возникло другое, давно не испытанное им чувство трепета, робости, покорности и покоя. Внутри разжались железные тиски. Растворился ужас последних недель, стоявший в нем замёрзшим столбом. Костя стоял, дышал, смотрел и мёрз. Всё вокруг превращалось в некую спокойную и счастливую страну, налитую густым минорным воздухом. Костя даже знал от Ани, что это си-минор, небесный. Это была страна не без неба, страна с непустым множеством небес. Верх стал центром тяжести, и потому Костя спокойно, свободно стоял у края крыши; пустота рядом не была тяжёлой, не тянула вниз, да и не была она пустотой, а лишь самой дальней от неба частью неба, самой далёкой, разреженной, почти незаметной голубизной, скорее серебристой, чем голубой, но всё же и в ней были частицы неба, которое Костя здесь, близко к нему, ощущал густым и насыщенным.
Телефон управдома затейливо запищал и затрещал.
– Джамшут! – он повернулся к Косте спиной. – Ну чё такое-то, ёлы-палы! Договаривались… я из-за тебя жильца сорвал помогать… идёшь? Давай уже сюда! Джем придёт сейчас, спасибо вам, – он подал Косте руку, помог взобраться к чердачному окну и отщёлкнул карабин. – Благодарность в веках! И вам активный отдых, и дело полезное сделали, снежок посбрасывали. Раздолбаи, – мотнул он головой, имея в виду Джема и его работников. – Спасибо! – донеслось до Кости, когда он, повернувшись к дыре спиной, пробирался на ощупь через чердак.
Костя ненавидел ходить в детский сад, оттого и заболел; думал – отсидится дома, читая Стивенсона и Дюма (ему было шесть лет, а на вид не давали и четырёх). Но перестарался. То есть не то чтобы он старался болеть, просто не старался выздороветь, вдавался в свою болезнь и слишком поздно понял, что так и умереть можно. Тогда он испугался и захотел выздороветь, но было поздновато, и его пришлось положить в больницу. Первую неделю, когда он лежал один и к нему постоянно шастали врачи, он не скучал по маме. Он как будто решил казаться и быть совершенно взрослым; в один из тех первых дней Костя и почувствовал тот запах снега: он лежал, повернув голову набок, его как будто обнулили – и не спеша, медленно думал о том, как похож этот запах на запах кубиков, сделанных из сосны, крашенных в синий и зелёный цвет. Эти кубики Костя любил поворачивать перед своим носом, заставляя их замирать в разных позах: то гранью к нему, то ребром. Тут кубиков никаких не было, но они как будто были; вся палата была этот кубик – и Костя поворачивал её перед глазами и, даже закрыв глаза, всё продолжал вертеть. Потом он начинал пересчитывать кафельные плитки. Вскоре был им открыт нехитрый закон таблицы умножения, затем он задумался о длине диагонали (которую, конечно, так не называл, изобретая новые слова для общепринятых, но неизвестных ему понятий).
Его иногда спрашивали, не скучно ли ему, но Костя в толк не мог взять, как здесь может быть скучно. Когда он не спал, для него всё был один сплошной математический день, и бред у него тоже был математический, только поначалу тоскливый, угрожающий, но вскоре уже мирный и удовлетворительный. Были серые дороги, урны, кусты, статуи, которые повторялись и чередовались, и нужно было найти – в каком порядке, по какому закону. Найдя, Костя расставлял урны, кусты и статуи по-новому. Косо лежали тени; по мере прохождения серенького солнца по небесам его умозрения они становились перпендикулярами; можно было измерять расстояния в шагах, и, в общем, кротким Костиным забавам не было конца – а если он хотел, то мог открыть глаза снова и созерцать реальность плитки, которая ещё и была косо срезана у раковины, что впервые дало Косте повод поразмыслить о том, что потом стало понятием об интегралах.
Той недели Костя никогда не забывал. До сих пор в ней было для него нечто новое: напоминание об истинной жизни, той, которая случится когда-то не сейчас и не здесь, после смерти земной и рождения в жизнь вечную.
– Мне тут Анджей написал, – сказал Костя, послюнявив кончик верёвочки и продев его в хипстерского зелёно-золотого кота из папье-маше, приобретённого Аней на благотворительном аукционе. – Его статья выходит в сборнике, в той тёмно-красной серии.
– Круто! – отозвалась Аня, держа Стешу за ноги, в то время как она, стоя на стремянке, тянулась прикрепить к стене гирлянду. – Тыщу лет про Анджея ничего не слышала.
– Семь лет, – уточнил Костя. – Семь.
– Помню, – сказала Аня.
ещё бы
как не помнить-то
как раз только что познакомились
зимой познакомились, а весной это вот всё и случилось
история была очень неприятная
Костя и Аня тогда ещё жили розно:
Костя в съёмной квартирке с приятелем,
Аня в коммуналке
шёл апрель: тихие пыльные скверы,
холодные ночи
лужи подмерзали
а днём было тепло
и вот в том апреле
к Ане в комнату въехала на пару месяцев
одна девушка
знакомая знакомых
её звали Лилит
комнатка у Ани была – девять метров
