— Кажется, что я тоже тебя кое о чём просил, — отрезал Громов. — И похоже, что толку от моих просьб оказалось мало.
Хотел бы возразить, да только нечем. Я перерыл все архивы фирмы за тот год. На каждого из адвокатов, которые тогда работали и хоть каким-то боком могли этого касаться. И он всё это прекрасно знал.
— Я работаю над этим…
— Ага. Конечно. — Из трубки до меня долетел раздражённый смешок. — Знаешь что, Рахманов? Занимайся своими делами сам. С меня хватит.
И повесил трубку.
Двери лифта открылись, и я зашёл внутрь, испытывая острое желание выругаться. Да только винить никого в сложившейся ситуации кроме себя самого было некого. Сам виноват. А ведь такой шанс упустил. Мог бы спросить Браницкого прямо там, на приёме. Но вместе со всем происходящим банально не подумал об этом. Очень хотелось бы иметь вместо головы компьютер, который фиксирует всё и вся, но это не так.
И, чего уж отнекиваться, в этом деле я не приложил тех усилий, которые бы стоило. Это не дело. И я решительно был намерен всё исправить.
— Собирайся, — сказал я, заходя в отдел.
— Куда? — вскинулась Настя. — Ты говорил с Ромой? Что он сказал?
— Сказал, что мы можем работать без оглядки, — ответил я, начав складывать свои вещи в сумку. — Давай, одевайся. Съездим в эту дыру. Хочу своими глазами увидеть, что это за место.
Мда-а-а-а. Место, конечно, отличается от того, что я себе представлял.
Мы с Настей шли по территории приюта вслед за встретившим нас у ворот провожатым, и я усиленно вертел головой по сторонам, осматривая окружение.
«Счастливый Путь» находился почти в сорока километрах от столицы и представлял собой комплекс зданий, что раскинулся на довольно-таки обширной территории. И даже несмотря на то что место это вопреки моим ожиданиям выглядело как самая настоящая и жуткая тюрьма, всё равно меня не покидало странное впечатление.
С одной стороны, у нас высокие стены, камеры наблюдения и всё прочее, предназначенное удержать находящихся здесь воспитанников. С другой — ухоженные спортивные площадки, парковые зоны между зданиями и группы гуляющих детей в возрасте от двенадцати до семнадцати лет.
И ни единого намёка, что мы приехали в какой-то концлагерь. После слов Елизаветы я всё ждал, что мне бросится в глаза что-то такое, но нет. Самое поганое, что я рассчитывал почти сразу же обнаружить нужный мне эмоциональный отклик от местных «постояльцев», но вместо этого получил довольно обычные и даже в какой-то мере положительные эмоции.
И нет. Среди них не было радужного веселья и щенячьего счастья. Мрачных оттенков хватало, но если вспомнить, для кого существовало это место, то их наличию не стоило удивляться. Пока мы шли по территории приюта, я присматривался к небольшим группам детей, которые гуляли или же занимались спортом на площадках. Ожидал ощутить хоть что-то из того, что ожидал.
И обломался по полной.
Ни страха. Ни тревоги. Ничего, что могло бы намекнуть, что внутри стен этого места происходило хоть что-то из того, о чём нам рассказывала Елизавета.
— … данный момент их количество составляет более четырёхсот семидесяти воспитанников, — продолжала рассказывать наша провожатая, женщина лет сорока. — Как правило, мы связываемся с муниципальной службой по надзору за несовершеннолетними, и уже они передают нам тех, кого, по их мнению, можно записать в «тяжёлые случаи».
— Что вы имеете в виду под «тяжёлыми случаями»? — тут же спросила Настя, ведя разговор за нас двоих, так как в этом диалоге я практически не участвовал.
— Видите ли, в империи есть большое количество программ по присмотру за детьми, которые по тем или иным причинам остались без родителей. К сожалению, порой, лишенные должного присмотра, эти дети ступают на кривую дорожку. Мы же стараемся помочь им уйти с этого пути, дабы они могли впоследствии стать хорошими и законопослушными гражданами нашего государства…
Они продолжали общаться, но я не особо слушал, следя за разговором краем уха. Просто потому, что ничего интересного там и не было. Впрочем, оно, вероятно, неудивительно. Ждать, что мы приедем, такие красивые и хорошие, и нам тут же всё выложат на блюдечке, не стоило.
Сотрудница приюта провела нас до главного административного здания, сообщив, что директор приюта сейчас занят. У него важный звонок. Но как только он закончит, то с радостью будет готов с нами поговорить.
— Чего ты такой хмурый? — негромко спросила Настя, сидя в кресле рядом со мной в приёмной перед кабинетом директора приюта.
— Не нравится мне это место, — коротко ответил я и сказал чистую правду. Несмотря на всё увиденное.
— Чем?
— Не знаю. Просто не нравится.
Настя замолчала.
— Думаешь, почему они так легко нас приняли?
— А какой у них был выбор? — пожал я плечами, разглядывая висящие на стене приёмной благодарности от администрации столицы, разного рода сертификаты и прочий похвально-наградной бумажный мусор. Единственное, что представляло интерес из этой макулатуры, — длинная вереница грантов, которые это заведение получило за последние девять лет.
