Если бы не дети, они предпочли бы разойтись по разным комнатам, чтобы меньше травмировать друг друга. Но Маша и Петя не должны были догадываться о том, что происходит в семье, поэтому родители изо всех сил создавали видимость того, что у них все благополучно. А ведь были еще старики Андриевские с их воскресными обедами, еженедельными визитами и дружескими вечеринками. Они ни за что не поняли бы и наверняка заподозрили бы что-то неладное, пропусти дети хоть одно из традиционных мероприятий.
Эта игра изматывала Соболевых больше, чем если бы тайное в один миг стало явным. Тогда бы им пришлось оправдываться, юлить, злиться и нападать, чтобы защититься. Это было бы невероятно сложно и малоприятно, но в конечном счете проще, чем постоянный контроль за ситуацией и страх разоблачения.
По университету витали какие-то слухи, но никто ничего не знал точно. Кто-то считал заметку типичной газетной «уткой», происками конкурентов и считал, что нужно подать на издание в суд. Большая часть университетского мира по-прежнему строила догадки, выбирая кандидатуры из числа морально неустойчивых профессоров. Досталось всем понемногу, даже самым старым заслуженным ученым, включая старика Андриевского. Им припомнили все грехи: несданные экзамены и зачеты, любимчиков из числа студентов, необъективное судейство на университетских конкурсах красоты. В общем, такая ситуация была только на руку Соболевым, поскольку позволяла Аркадию быть на равной позиции с другими «претендентами» и даже держаться среди них в тени. Но бесконечно так продолжаться не могло, и супруги Соболевы со страхом ждали, что же случится, когда правда выйдет наружу…
Съемки очередных передач на телевидении стали для Виктории источником постоянного стресса. Если раньше Соболева относилась к письмам телезрительниц по принципу «чужую беду руками разведу», то теперь переживала, имеет ли она моральное право давать кому бы то ни было советы. Ее собственный брачный союз трещал по швам, а она, сидя на удобном диване в студии, вынуждена была рассуждать на темы любви и преданности да еще тужилась давать рецепты семейного счастья. Сказать по правде, внешность ее тоже пострадала от житейских бурь, и теперь Алессандро, громко цокая языком, затушевывал тональным кремом темные круги под глазами и тщетно румянил свою любимицу, стараясь вернуть ей цветущий вид.
– Вика, солнышко, – щебетал он, припудривая ей лицо, – ты должна высыпаться, милая, если хочешь отстрочить появление первых признаков старения. Возраст, знаешь ли, не шутка. Тебе не восемнадцать лет, и каждая бессонная ночь чертит на твоем лице морщину. Мне кажется, ты взвалила на себя слишком много работы. Сбавь обороты, ты угробишь себя…
Еще пару месяцев назад упоминание о возрасте и морщинах было бы для Виктории серьезным потрясением. Но теперь, глядя в зеркало и понимая, что Алессандро прав, женщина не испытывала ничего, кроме усталого безразличия. Страдания не красят. Может, они и очищают душу, но при этом определенно калечат тело. Нервы ее тоже напоминали сейчас туго натянутые струны, и любое событие, даже не связанное с ней лично, выводило ее из состояния равновесия.
Как-то раз, читая письмо одной из зрительниц, опять-таки связанное с очередной изменой, Виктория не выдержала. Та женщина жаловалась на то, что ее муж после двадцати лет супружеского счастья сбежал от нее к ее же подруге, однако не прошло и года, как он вновь запросился назад.
– Милая Катерина… – Голос Виктории дрогнул, ведущая едва сдерживала подступающие к глазам слезы. – Я понимаю, как вам сейчас, должно быть, больно. Но найдите в себе силы, простите его. Ведь у вас четверо детей, им нужен отец… – Она вдруг подумала, что вовсе не то хотела сейчас сказать. – Хотя, с другой стороны, вам тоже нужен муж. Простить вы его сможете, но вот забыть его предательство – никогда. Каково вам будет каждый вечер укладываться с ним в одну постель и подставлять ему щеку для поцелуя, вспоминая, что совсем недавно он то же самое делал с другой? Конечно, вы будете сдерживаться, помня о том, что приносите себя в жертву ради детей. Но обида, как медленный яд, будет просачиваться в ваши отношения и отравит собой все. Так не лучше ли сейчас плеснуть чего-нибудь крепкого в рюмку, зажечь поминальную свечу и оплакать навсегда тех, кого вы потеряли: мужа и любимую подругу? Похороните их в своих воспоминаниях и начинайте жить заново. Ради детей. Ради самой себя… А впрочем, откуда мне знать, как вы поступите? Поступайте, как велит вам сердце, и плюйте на слова любого, кто скажет, что вы не правы…
Она закончила, но ей никто не аплодировал. Режиссер недоуменно переглядывался с оператором. Советы Виктории, к которым они уже успели привыкнуть, такие ясные и точные, похожие на инструкцию к стиральной машине, становились теперь все более путаными и противоречивыми.
