– Я не знаю, можно ли давать в эфир такую вот муть про похороны и плевки, – тихо сказал на ухо оператору режиссер. – Да и ее совет – забыться за рюмкой, – мне кажется, не отвечает концепции передачи. Что, черт возьми, с ней происходит? У нее что, кто-то умер?
Последнее предположение показалось телевизионщикам наиболее похожим на истину. Виктория выглядела так, словно только что потеряла близкого человека и не успела его оплакать. В принципе так оно и было. Ее прежняя жизнь представлялась ей старым фильмом, уже снятым с проката и убранным на полку в архив. Будущее еще не наступило. Ну а настоящее, в котором лицо мужа рисовалось ей обычно в черной траурной рамке, было ужасно…
День, когда ее мать узнала обо всем, стал для Виктории еще одним потрясением. По нелепости, это случилось совсем не так, как она себе представляла. Не после воскресного обеда, когда они с матерью, оставшись вдвоем, убирали посуду. И не во время совместной прогулки на дорожке в парке, запорошенной первым снегом, когда так легко говорить о том, что тебя тревожит.
Много раз, прокручивая в голове предстоящий разговор, Соболева тщетно искала слова, способные смягчить удар, сгладить впечатление и хоть как-нибудь объяснить произошедшее. Виктория шлифовала фразы, оттачивая каждое выражение и напуская туману всякий раз, когда у нее не хватало слов. В конце концов у нее получилось повествование, которое могло бы стать образцом деликатности. Натуралистические подробности она благоразумно опустила, понимая, что ее мать ни за что на свете не будет присутствовать в суде. Вместо шокирующих подробностей Виктория собиралась обрушить на родительницу целый шквал своих предположений и догадок, выдавая их за выводы, сделанные следователем.
Но получилось все до нелепого просто. Профессор Андриевская, оставшись одна с внуками, решила отыскать в библиотеке дочери нужную ей брошюру. А вместо нее выудила обвинительное заключение, где на первой странице жирным шрифтом, черным по белому, было выведено имя ее зятя.
Когда в кабинет зашла Виктория, она застала мать лежащей в кресле. На полу валялся злополучный документ.
– Это что? – произнесла та потусторонним голосом.
Соболева сразу все поняла. Бросилась поднимать бумаги так поспешно, словно так же легко можно было убрать проблему.
– Виктория, дочка, я не поняла… Там написаны какие-то ужасные вещи про Аркадия, что-то сказано про изнасилование, может быть, мне попались на глаза материалы к ролевой игре со студентами?
Соболева проглотила комок. Момент для разговора настал.
– Это не игра, мама. У Аркадия на самом деле неприятности.
– Такой кошмар ты называешь неприятностями? – Старческое лицо госпожи Андриевской исказилось, как от пощечины. – Твой муж изнасиловал какую-то женщину, а потом ее убил?
– Не убил, мама, а только пытался, – брякнула Виктория и тут же поняла, что сморозила глупость. – Господи! Что я говорю? Женщина жива и здорова. Просто она пытается оговорить Аркадия, сделать все, чтобы он получил за свою глупость по максимуму.
Андриевская поднялась в кресле, как гальванизированный труп.
– Виктория, дочка, ты сама-то слышишь себя? Как ты можешь говорить о каких-то там неприятностях или глупостях, когда твоего мужа обвиняют… Ужас! Я даже не могу повторить это слово.
С Викторией поначалу тоже было такое. Термин «изнасилование» казался ей столь же неприличным, как площадная брань. Но теперь она привыкла, ввела его в свой лексикон, как и слова «следственный комитет», «изолятор временного содержания», «мера пресечения».
– Аркадий обвиняется в изнасиловании, мама, – сообщила Виктория, словно речь шла о каком-то пустяке вроде написания статьи в очередной университетский сборник. Затем повторила: – Он обвиняется в изнасиловании. Но он его не совершал.
– Как же не совершал? – недоумевала Андриевская. – Ведь здесь написано – в естественной и извращенной форме.
Тут уж пришел черед каменеть Виктории. Она не знала таких подробностей, поскольку не читала обвинительного заключения, ну а адвокат и сам Аркадий молчали об этом, не желая ее еще больше расстраивать.
– Что такое извращенная форма? – не успокаивалась мать. – Он что, пристегнул ее наручниками к батарее, вырезал у нее на груди звезду или стегал плеткой? Он что, так поступает и с тобой?
– Ну что ты такое говоришь, мама! – унимая суматошное биение сердца, проговорила Виктория. Она не знала, что имел в виду следователь, но уже чувствовала подступающую к горлу тошноту.
– Я сегодня же заберу детей к себе. Им опасно оставаться дома рядом с таким типом, – заявила Андриевская.
